«Учитель», о котором говорил Ли Мэн, был старшим министром павильона Вэньюаньгэ, главным помощником Нэйгэ Син Шицуном, а также дедом первого принца по материнской линии.
Тот слуга прошептал ему на ухо:
— Заместитель Син велел даженю изо всех сил содействовать тому Гу-даженю, и этого будет достаточно.
Длинные брови Ли Мэна расслабились, а сердце, наконец, вернулось в живот1.
Раз Учитель так сказал, значит, совместное разбирательство Трёх судебных ведомств по делу лао-шаншу будет выгодно первому принцу.
Раз так, то нет нужды посылать людей следить за тюрьмой Далисы. Поразмыслив, он сказал слуге рядом с собой:
— Пусть люди, караулящие у тюрьмы Далисы, возвращаются. У Лу Чжо хоть и вспыльчивый характер, но мыслит он очень тонко, нет необходимости за ним присматривать.
— Старый министр хотел видеть тебя, вот бэньгуань и привёл тебя. Если хочешь о чём-то спросить, воспользуйся этой возможностью и спроси, — Лу Чжо вздохнул. — Неизвестно, до каких пор продержится тело старого министра, может статься, он не доживёт даже до дня совместного разбирательства Трёх ведомств.
Гу Чанцзинь с того момента, как Лу Чжо привёл его в Далисы, понял, что человек, о котором тот хотел сказать, — это старый министр.
Старый Министр был высокопоставленным сановником трёх династий, пользующимся огромным уважением в Шанцзине. Даже когда он попал в тюрьму, посторонние не смели его притеснять, а такие проницательные люди, как Ли Мэн, и вовсе готовы были чуть ли не молиться на него.
Поэтому условия в камере, где жил Фань Чжи, были превосходными. Мягкий матрас и толстое одеяло, письменный стол и яркая лампа, чайная чашка и столик — всё было в наличии. Тот, кто не знал, мог бы подумать, что этот старый дажэнь пришёл в тюрьму Далисы, чтобы ознакомиться с положением народа.
Тюремщик почтительно отпер замок, не смея задерживаться, сунул ключ в руку Гу Чанцзиня и вышел.
Лу Чжо широким шагом вошел внутрь, сложил руки в поклоне и сказал:
— Лао-дажэнь, я привел Юньчжи.
Фань Чжи сидел на мягком матрасе и, услышав это, поднял глаза на Гу Чанцзиня.
Гу Чанцзинь вышел вперед, почтительно поприветствовал его и торжественно произнёс:
— Этот ничтожный приветствует Фань-дажэня.
Фань Чжи усмехнулся:
— Здесь нет Фань-дажэня, есть только цзуйчэнь2 Фань Чжи.
Говоря это, он махнул рукой Лу Чжо:
— Ступай, лаофу (старик) перекинется парой слов с Гу-сяоланом.
Этому лаодажэню было уже под девяносто, и последние несколько лет он, вероятно, сильно страдал от болезней. Он исхудал так, что остались одни кости, борода и волосы были совершенно седыми, а от иньтана3 веяло гнилостным духом смерти.
Лишь его чистые и незамутнённые глаза, видевшие мир насквозь, всё ещё ярко сияли.
Если бы не эти глаза, Гу Чанцзинь не почувствовал бы в нём ни капли дыхания живого человека.
Внезапно он понял, почему Дасыкоу велел ему задавать вопросы именно сегодня.
Если не спросить сейчас, будет слишком поздно.
Фань Чжи указал на молитвенную подушку рядом с собой и сказал:
— Садись, поговори с этим стариком.
Только сейчас Гу Чанцзинь заметил, что на мягком матрасе, где сидел старый министр, лежали две подушки, разделённые столиком из дерева куриного крыла4, на котором стояла доска для игры.
Когда он сел, лаошаншу спросил:
— Помнишь ли ты первое дело, которое вёл, когда только пришёл в Синбу?
Гу Чанцзинь немного подумал и ответил:
— Помню, это было дело о краже.
Обстоятельства того дела не были сложными: несколько соседей ложно обвинили немого крестьянина в краже, желая воспользоваться случаем и захватить его дом и поле.
Немой был неграмотен и не мог говорить, а соседи намеренно расставили тщательную ловушку, так что он, даже имея обиду, не мог о ней рассказать.
— Все говорили, что в том деле есть и свидетели, и вещественные доказательства, но у тебя оказался твёрдый характер. Начальство отвергало один доклад, а ты писал другой, упрямо написал более двадцати штук и в итоге все свалил на стол Лу-сыкоу5, — медленно произнёс Фань Чжи, словно беседуя о домашних делах. — Ты не знаешь, но Лу-сыкоу прочитал каждый написанный тобой доклад. Позже он даже принёс их мне и сказал: «Быть молодым — это хорошо!»
Такой пыл, с каким новорожденный телёнок не боится тигра, когда-то был и у этой группы старых сановников, долгое время погружённых в придворные дела.
Просто изо дня в день продолжающаяся борьба и из года в год строящиеся козни постепенно стёрли этот пыл, добавив изощрённой расчётливости.
Но это не значит, что такой пыл плох.
Наоборот, этот пыл очень хорош. Полное жизни утреннее солнце привлекает людей куда больше, чем Золотой ворон, заходящий за западные горы.
Как было бы хорошо для страны, если бы все юноши обладали таким пылом.
Фань Чжи сказал:
— После того как ты и Гуань Шаовэй подали императорскую жалобу, Ханьлиньюань, Синбу, Дучаюань и Далисы хотели заполучить вас в свои ведомства. Это я попросил Шэншана направить тебя в Синбу, а Гуань-сяолана сослать в Сучжоу. Знаешь ли ты почему?
Не дожидаясь ответа Гу Чанцзиня, он продолжил:
— Я просто боялся, что вы потеряете этот пыл.
Гу Чанцзинь сложил руки в поклоне:
— Благодарю лаодажэня за заботу. По мнению сягуаня, в сердце Пань-гунши тоже есть такой пыл.
Помолчав, он добавил:
— Покинув Дучаюань, Пань-гунши ходил из одного землячества в другое, восстанавливая доброе имя лаодажэня. Он до сих пор отказывается признать вину и твёрдо верит, что сможет дождаться справедливости.
Фань Чжи сказал:
— Этот парень действительно упрямый осёл. Это дитя семьи Пань обладает характером человека, который не повернёт назад, пока не врежется в южную стену6.
Это дитя семьи Пань.
Взгляд Гу Чанцзиня дрогнул, и он услышал, как Фань Чжи произнёс:
— В этой жизни лаофу виноват лишь перед Пань Сюэляном.
Гу Чанцзинь внезапно поднял глаза:
— Что лаодажэнь имеет в виду? Почему вы виноваты перед Пань Сюэляном?
Мудрые глаза Фань Чжи, полные пережитого, смотрели на Гу Чанцзиня. Он сказал:
— Если хочешь знать почему, то продолжай расследование. Лаофу знает, что ты непременно будешь расследовать дальше.
Он взял с доски чашу с камнями, несколько раз тихо кашлянул и с улыбкой сказал:
— Не будем говорить об этом деле. Как насчёт того, чтобы Гу-сяолан сыграл с лаофу партию?
На лице Фань Чжи уже проступила усталость, но он с нетерпением ждал этой партии.
Гу Чанцзинь полуопустил веки, взял чашу с камнями, разыграл право первого хода и сделал ход.
- Сердце, наконец, вернулось в живот (心总算是落回了肚子, xīn zǒngsuàn shì luò huí le dùzi) — идиома, означающая чувство огромного облегчения, когда исчезает тревога и страх. ↩︎
- Цзуйчэнь (罪臣, zuì chén) — «виновный подданный». Самоуничижительное обозначение чиновника, признанного виновным или ожидающего приговора, употреблялось как форма ритуального смирения перед императорской властью. ↩︎
- Иньтан (印堂, yìntáng) — область между бровями (в физиогномике и традиционной китайской медицине). Потемнение этой области считается признаком скорой смерти или беды. ↩︎
- Дерево куриного крыла (鸡翅木, jīchì mù) — ценная порода твёрдой древесины с характерным узором, напоминающим перья куриного крыла; широко использовалась для мебели учёных и сановников в эпохи Мин и Цин. ↩︎
- Сыкоу (司寇, sīkòu) — древнее и книжное наименование высшего чиновника, ведавшего уголовным правом, наказаниями и судебными делами. ↩︎
- Не повернет назад, пока не врежется в южную стену (不撞南墙不回头, bù zhuàng nánqiáng bù huítóu) — идиома об упрямом человеке, который не слушает советов и продолжает действовать по-своему, пока не потерпит неудачу. Выражение восходит к традиционной планировке китайских домов. Вход часто ориентировался на юг, а напротив него внутри двора или дома находилась глухая южная стена. Человек, идущий напрямик, мог буквально «врезаться» в неё, если упрямо шёл вперёд, не оглядываясь и не меняя направления. ↩︎
