Цин Е осушила стакан до дна, поставила его и вызывающе посмотрела на него:
— Пей.
Хуанмао и Панху тоже взяли стаканы, Син У вскинул голову и выпил всё разом. Он пил властно, не так, как Цин Е, которая допивала понемногу. Син У по-настоящему воплощал в себе умение пить залпом.
Ли Ланьфан, закончив есть, вышла убрать посуду и, увидев, что Цин Е тоже пьёт, удивлённо воскликнула:
— Ой, а ты чего это тоже за выпивку взялась?
Убрав посуду, она снова вышла и, не успокоившись, наказала:
— Я пошла к соседям в карты играть. У-цзы, присмотри за Цин Е, не давай ей много пить.
Син У, небрежно развалившись на спинке стула, лениво приподнял веки:
— Иди уже.
Цин Е сегодня наконец не пришлось есть только то, что приготовила Ли Ланьфан. На столе даже оказались закуски в маринаде. Пусть выглядели они не очень презентабельно и не шли ни в какое сравнение с нежной мякотью и хрустящей корочкой пекинской утки, но, по крайней мере, в них чувствовался вкус.
Аппетит у неё был хороший, она съела порядочно. Хуанмао снова подлил ей спиртного и пододвинул арахис:
— Сестрёнка, ешь это. Когда пьёшь, лучше всего закусывать именно так.
Цин Е подцепила палочками одну штучку и положила в рот, отчего парни просто оторопели. Здесь, когда выпивали и ели арахис, каждый закидывал в рот по горсти за раз; никто раньше не видел, чтобы его ели так изящно и аккуратно.
Разница в условиях, в которых они выросли, была очевидна: даже сидя на колченогой табуретке из обломков досок, Цин Е держала спину прямо, а её поза оставалась грациозной. Даже то, как она пила, радовало глаз. Пиво за четыре юаня в её руках обретало благородство вина за четыре тысячи, не то что у этих деревенщин, которые ни сидеть, ни стоять нормально не умели.
Хуанмао и остальным это казалось любопытным, и он спросил Цин Е:
— Сестрёнка, фамилия у тебя довольно редкая, да и имя тоже. Как твои родные додумались так тебя назвать?
— «Ясное небо на десять тысяч ли, а в речах — благость».
— Чего? Это что значит? — Хуанмао, услышав объяснение, похожее на древний книжный язык, совсем растерялся. Про «ясное небо на десять тысяч ли» он понял, но при чём тут «в речах — благость», никак не мог взять в толк.
Син У тоже повернул голову к Цин Е. Она спокойно объяснила:
— Когда в твоей жизни ясное небо, а душа открыта, то и слова, и поступки становятся созидательными. Только тогда человек может стать лучше. Это имя дал мне отец. В детстве он говорил мне: если хочешь стать определённым человеком, ты должна встать на соответствующий путь. Только так можно в итоге достичь цели.
Син У, опустив голову, выпил стакан. Густые ресницы скрывали лёгкое мерцание в его глазах. Ясное небо на десять тысяч ли, а в речах — благость… Но прежде всего нужно это ясное небо. Он вдруг понял то, что мучило его последние дни: почему люди здесь не могут быть добрыми, почему каждый день они осыпают друг друга бранью, полны цинизма и мелочности? Потому что здесь повсюду жёлтый песок до самого неба, и даже палящее солнце светит сквозь пелену. Здесь не бывает ясного неба, так о какой благости в речах может идти речь?
Люнянь, поняв лишь наполовину, спросил:
— Цин Е, а каким человеком ты хочешь стать в будущем?
Цин Е едва заметно улыбнулась:
— Я? Точно ещё не решила, но, думаю, буду стремиться в высшую школу бизнеса Университета Торонто. Я верю, что в будущем смогу заработать много денег, поэтому мне нужно систематически изучать экономические структуры и бизнес-концепции.
Парни за столом рассмеялись — надо же, кто-то с такой загадочной уверенностью заявляет, что заработает кучу денег. Даже уголки губ Син У дрогнули в усмешке.
Панху сказал:
— Но… но этот То-Торонто, он же за границей, разве нет?
— В Канаде, — ответила Цин Е.
Панху и Люнянь уставились на неё, разинув рты. В этом захолустном уездном городке восемнадцатого разряда, в беднейшем Чжачжатине, где даже на жизнь едва хватало, поездка за границу казалась им чем-то из области снов. Они видели такое по телевизору, но никогда не думали, что это может иметь отношение к ним или к кому-то рядом.
Так что одно слово «Канада» заставило их посмотреть на Цин Е с искренним благоговением.
Син У молчал, опустив взгляд. Он тоже впервые слышал, что Цин Е планирует учиться за границей. На самом деле, после того как он увидел её старые фотографии, учёба за рубежом для такого ребёнка не казалась чем-то удивительным. Однако сейчас, услышав это из её уст, Син У внезапно почувствовал, что они из совершенно разных миров.
Когда Цин Е пила третий стакан, её щёки покраснели. На фарфорово-белом лице проступил лёгкий румянец, а когда она улыбалась, у губ появлялась милая ямочка. Она была похожа на небо, прояснившееся после дождя, — «Ослепительный блеск» и великолепие, в котором сквозила толика пренебрежительной гордости. В свете тусклой лампочки казалось, что она сама излучает сияние.
Главным её отличием от гунян из Чжачжатина было то, что она не боялась ни мечтать, ни говорить. Она была словно шкатулка с сокровищами: в ней таилось бесконечное множество историй, которые казались им невероятными. Например, о том, как опасно было лететь на вертолёте над каньоном или как она с отцом едва не врезалась в птицу, летя на воздушном шаре. Панху и остальные слушали её, затаив дыхание, и смотрели на неё с обожанием, как на богиню.
Спустя какое-то время голос Цин Е изменился: в нём появились игривые и заносчивые нотки, свойственные молодым гунян. Син У поднял на неё глаза и заметил, что её глубокий, как вода, взгляд затуманился и заблестел.
Когда Цин Е снова подняла стакан, собираясь выпить с Панху и остальными, Син У не выдержал и накрыл ладонью её запястье:
— Хватит с тебя.
Цин Е была в самом разгаре беседы, и Син У сейчас только портил ей всё веселье. Она недовольно надула губки и, повернувшись к нему, уставилась сердитым взглядом:
— Я ещё могу пить, не лезь ко мне.
Син У оторопел, не понимая, не подвели ли его уши. Голос Цин Е прозвучал так мягко, словно она заигрывала с ним, да ещё эти надутые губы… Чёрт возьми, это она пьяна или он сам уже дошёл до кондиции?
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
