Чу Динцзян всегда был человеком, который появляется, словно дракон в облаках. Он мелькнёт и снова исчезнет, поэтому Ань Цзю не придала значения его отсутствию. Она, опустив голову, щипцами положила в жаровню несколько кусков угля, который был немного влажным. Вскоре из него пошёл сизый дым, но горел он всё же сносно.
Ань Цзю прищурилась и сквозь лёгкую дымку увидела, как Чу Динцзян вновь входит в комнату. На подоле его одежды белела налипшая снежная крошка.
— Что случилось? — спросила она.
Чу Динцзян отряхнул снег с себя, спокойно снял штаны и положил их рядом с печью.
— Ничего.
Ань Цзю насторожилась, но расспрашивать не стала. Снег на ткани быстро растаял, оставив влажные пятна, и вскоре над жаровней поднялся лёгкий пар.
Чу Динцзян расправил одеяло и укутал Ань Цзю.
— Не мёрзнешь?
— Пустяки, — она уютно зарылась в тепло, оставив наружу только лицо, и довольно вздохнула. — Вот бы ещё печёный сладкий картофель.
Чу Динцзян уже вернул себе обычное спокойствие и улыбнулся:
— В следующий раз принесу.
Ань Цзю кивнула и, не стесняясь, добавила:
— И жареных каштанов… да ещё баранины.
— Хорошо, — мягко ответил он.
— Садись рядом, — сказала она, приподняв край одеяла.
Чу Динцзян замялся. Он знал, стоит ему подойти, и он может потерять над собой власть. После недавнего происшествия в нём поселилось сомнение. Не слишком ли долго он сдерживал себя, не испортил ли этим собственную силу?
Когда-то он был знатным юношей, и женщин, которые сами активно к нему приставали, было немало. Оттого в нём жила привычная гордость, не терпящая равных. Но равнодушная к плотским утехам Ань Цзю словно нарочно испытывала его. Теперь, поставив на кон эту гордость, он вдруг ощутил неуверенность, и это для него было редким чувством.
Он не сомневался в своём умении владеть телом, потому что точно знал, что рядом с ней у него вообще нет контроля. Что ж, если уж так, пусть будет, как будет. Максимум, он опозорится.
С этой мыслью Чу Динцзян решительно сел рядом.
Под одеялом их тела соприкоснулись, и температура стремительно поднялась, став жаркой всего за мгновение, словно огонь в печи.
Дыхание Чу Динцзяна стало тяжёлым, внизу живота вновь поднялась жаркая волна. У Ань Цзю пересохло во рту; она выбралась наружу и маленькими глотками пригубила воду, наливая два стакана холодной воды.
— Чу Динцзян, — сказала она, — Мо Сыгуй говорил, что ты когда-то практиковал искусство девственника.
— Да, — ответ прозвучал низко, хрипло, будто сам воздух задрожал.
— И если ты… нарушишь обет?
Он знал ответ. Стоит связаться с женщиной, и путь к вершине боевого искусства навсегда закроется.
Когда-то, выбирая этот путь, он понимал, что его ждёт. Для того, кто познал женщину, это превращалось в пытку. Но он никогда не был особенно падок на плоть, а самоконтроль имел железный. Потому он и не оступился. Искусство же это считалось самым мощным и быстрым в постижении, требовало лишь крепких костей и сильной энергии ян.
Для большинства мужчин вершина боевого пути — мечта, но Чу Динцзян не гнался за ней.
— Это искусство яростно и опасно, — тихо сказал он. — Достичь высоты легко, но шаг к пределу может обернуться гибелью. Малейшая ошибка, и тело разорвёт изнутри.
Он обладал превосходными природными данными, острым умом и к тому же принял в себя внутреннюю силу другого мастера. Уровень его боевого мастерства рос стремительно, и он уже чувствовал приближение некоего рубежа, то ли прорыва, то ли предела человеческих возможностей.
Но вслух он лишь сказал:
— Тогда я выбрал этот путь, потому что вступал в Войско Повелителей Журавлей. Будущее было туманно, и мне нужно было быстро обрести силу, чтобы выжить. Не ради славы я это делал.
Ань Цзю повернулась к нему. Их взгляды встретились. Их лица были так близко, что дыхание смешалось, и время словно остановилось.
Неизвестно, сколько длилось это молчание.
Потом Ань Цзю вдруг наклонилась и коснулась его губ.
