Лин Цзыюэ, видя, с какой серьёзностью говорит Лоу Сяоу, не решался напомнить ей, что в комнате ведь ещё есть один человек.
Ань Цзю лежала на кровати, делая вид, будто её вовсе не существует.
— Как глава семьи, ты справляешься отлично, — мягко подбодрил Лин Цзыюэ.
Лоу Сяоу стянула одеяло, подперла щёку ладонью.
— Не утешай меня, — вздохнула она. — Я знаю, что делаю всё не так. Если бы не тётушка, вторая сестра не доверила бы мне род. Но я стараюсь, правда стараюсь.
Она придвинулась ближе и, понизив голос, прошептала:
— Я разработала много видов оружия! Если Императорская армия начнёт использовать эти виды оружия, это обязательно поможет в войне с Ляо!
Есть старая поговорка: «Босой не боится обутого». Когда двор не может выпрямить спину, когда на поле боя не хватает ярости, страна становится мягкой глиной в чужих руках. Сердца людей ослабли, и даже самое грозное оружие в их руках не более чем игрушка в руках ребёнка.
Лин Цзыюэ, много лет служивший на границе, очень глубоко понимал это. Но, глядя на солнечную улыбку Лоу Сяоу, проглотил горькие слова и лишь сказал:
— Ну что ж, тогда трудись изо всех сил.
Ань Цзю уловила в его голосе и поддержку, и скрытую усталость. Вспомнив о положении Великой Сун, она ощутила, как в груди зажглась крошечная искра — то ли гнев, то ли… надежда.
Она умела без промаха поражать цель, но сама была мишенью для всего мира, жившей в бегах, в тени. Она — самый сильный снайпер и одновременно слабая, живущая в тёмной стороне. Потому Ань Цзю лучше других знала, каково этостоять на вершине, вершить судьбы, и каково бороться в самых грязных уголках, стиснув зубы от бессилия.
Может быть, именно сейчас она наконец поняла, зачем живёт.
Духовная сила Ань Цзю была ранена и значительно ослабла, и теперь она чувствовала себя слабее обычного, но глаза её светились как никогда прежде.
Жизнь, поняла она, становится ярче лишь в погоне. Ей никогда не хотелось просто пасти овец. В глубине души она не просто хотела уйти на покой, она жаждала перемен, хотела жить свободно, дерзко, на полную силу.
Когда-то, балансируя между жизнью и смертью, она мечтала о покое. Но когда этот покой оказался рядом, радости не было. Ни удовлетворения, ни облегчения. Она даже стала подозревать, что слишком жадна, что не может избавиться от тяги к крови и битвам, впитавшейся в душу. Оттого она и металась, не находя себе места.
И только теперь Ань Цзю поняла, что пока не снимешь цепи с сердца, даже жизнь пастуха будет каторгой. Раб трудится, но не радуется, какая уж тут свобода?
— Я не хочу быть крысой. И моя страна тоже не может быть крысой… — прошептала она, и голос её стал крепнуть, пока не перешёл в смех. — Я не крыса! Ха-ха-ха! Я не крыса!
Мы все должны жить под светом солнца, идти к надежде, к будущему, шагать вперёд с песней!
Вот какой жизни она всегда хотела.
Смех Ань Цзю разнёсся по всему Мэйхуали.
Лоу Сяоу и Лин Цзыюэ переглянулись.
Вбежал Суй Юньчжу с подносом только что приготовленной еды, побледнев от испуга.
— У четырнадцатой снова приступ?
Не успел он договорить, как Ань Цзю появилась в дверях, опершись о косяк, сияя улыбкой.
— Я решила! Не хочу быть крысой! И пасти овец тоже не стану!
— Плохо дело, — тревожно схватила за край одежды Лин Цзыюэ Лоу Сяоу. — Болезнь четырнадцатой, похоже, обострилась. Раньше она просто бредила, а теперь вообразила себя крысой, да ещё пастушьей крысой!
Три человека, шесть глаз, не моргая смотрели на Ань Цзю.
В комнате повисла странная тишина.
«Не из одного мы мира, — подумала Ань Цзю. — Если бы здесь был Чу Динцзян, он бы понял, что я чувствую».
Она не стала ничего объяснять, махнула рукой легко и, насвистывая, вышла.
— Четырнадцатая, куда ты? — спешно спросил Суй Юньчжу.
— Пойду погреюсь на солнце. Такой день нужно запомнить.
