— Входи, — произнёс Чу Динцзян.
Хуа Жунцзянь толкнул дверь и вошёл. Увидев, что Чу Динцзян даже не подумал подняться, он подошёл к кровати, постоял немного и, не скрывая вызова, бросил:
— Раз уж ты не сумел уберечь Ань Цзю, позволь это сделать мне.
Чу Динцзян скользнул по нему холодным взглядом. Себя он мог презирать за слабость, но не позволял никому указывать ему, командовать им, тем более, отбирать у него любимую.
Хуа Жунцзянь долго смотрел на этого мужчину, в чьих чертах угадывалось нечто знакомое. Его голос прозвучал глухо:
— Я лишь жалею, что не был настойчивее. Иначе четырнадцатая не лежала бы сейчас в таком состоянии.
Он говорил не из хвастовства. Будь Ань Цзю рядом с ним, её жизни ничто бы не угрожало. Даже без опоры на могущество семьи Хуа он не позволил бы своей женщине шагнуть в опасность.
Чу Динцзян понял, что тот имеет в виду. Но даже без поддержки Хуа, с её умением и хладнокровием, Ань Цзю не погибла бы, если бы сама не выбрала этот путь. Он устало произнёс:
— Это её дорога. Я могу позволить ей идти по ней, а ты, нет.
Семья Хуа никогда бы не стерпела, чтобы их невестка занималась тайными убийствами. Мир всё ещё держался на людях, считающих себя нормальными.
Хуа Жунцзянь посмотрел на бледное, исхудавшее лицо Ань Цзю и тяжело вздохнул. Он любил её, но в этом чувстве смешалось слишком многое. Среди его окружения было много плохих друзей, но настоящих, близких, всего двое. С Ань Цзю же всё было иначе. Она была чиста, прямолинейна, словно луч света в мутной воде, с одной мыслью в голове. Рядом с ней он мог позволить себе быть беззаботным, даже глупым, и всё равно оставался для неё другом, которому верят.
Но Чу Динцзян отнял у него это.
Он убил мать Хуа Жунцзяня, а Ань Цзю, зная правду, встала на сторону убийцы и солгала.
Принять это Хуа Жунцзянь не мог.
Если смотреть беспристрастно, то для него, сына наложницы, воспитанного как законного наследника, смерть матери не изменила бы судьбы: она всё равно не могла стать полноправной супругой. Но в мужской гордости есть нечто, что не поддаётся рассудку. Он не умел быть волком, но и простить не мог.
Глядя на Чу Динцзяна, он вдруг понял, как нелепо выглядят все его прежние замыслы, и спросил:
— Ты хоть раз пожалел о содеянном?
Чу Динцзян промолчал. Он всегда был чужим этому миру. Его идеалы и стремления казались людям наивными и непонятными. Если он скажет, что не жалеет, его бы сочли упрямцем, не способным признать вину. Лучше уж не отвечать вовсе.
Хуа Жунцзянь не стал торопиться с выводами:
— Ты отказался от имени, от положения, стал человеком, которому нельзя показаться на свет. Даже женщину, что любишь, не сумел защитить. Оно того стоило?
Чу Динцзян почувствовал, как каждое слово бьёт прямо в сердце. И всё же он лишь спокойно произнёс:
— Стоило. Это моя жизнь.
