Белые, как иней, волосы оттеняли бледное лицо, не старое, но будто сотканное из утреннего тумана, что тает при первом луче солнца. Даже Мо Сыгуй невольно подумал, что жизнь — как лёгкое дыхание, стоит ветру подуть, и её уже нет.
— Меньше говори, больше отдыхай, — тихо сказал Мо Сыгуй, опуская взгляд в медицинский трактат.
Веселье, вспыхнувшее в маленьком дворе, когда Ань Цзю пришла в себя, скоро улеглось. С той стороны, где находилась Мэй Цзю, доносились крики, полные боли и напряжения. Прошло около трёх часов. Потом воздух прорезал звонкий детский плач.
Хуа Жунтянь стоял у дверей родильной, руки за спиной, лицо — всё то же суровое и непроницаемое.
— Поздравляю, господин, мать и дитя в порядке, мальчик! — радостно выкрикнула повитуха, выбегая наружу.
Хуа Жунтянь слегка расслабился всем телом, щедро расплатился и вошёл в дом.
Повитуха по правилам должна была остановить Хуа Жунтяня, мужьям не место в кровавой комнате. Однако, она, видя его властный вид и получив немалую награду, лишь тихо напомнила о приличиях.
Внутри стоял густой запах крови. Мэй Цзю вся как будто погружена в пот, служанки тщательно очищали с неё кровь и пот. Другая повитуха аккуратно пеленала крошечного младенца.
Все, увидев Хуа Жунтяня, замерли, потом остановили свои действия и поклонились.
— Продолжайте, — коротко сказал он.
Женщины снова принялись за дело.
Мэй Цзю услышала его голос, приоткрыла губы, но сил ответить уже не было.
— Отдыхай, — тихо произнёс Хуа Жунтянь, бережно взяв её за руку. — Ребёнок здоров. Ты хорошо справилась.
На губах Мэй Цзю мелькнула улыбка. В сердце промелькнула мысль, что её сын и Ань Цзю словно связаны судьбой, стоило той очнуться, как малыш поспешил появиться на свет.
Когда Мэй Цзю уснула, Хуа Жунтянь коснулся её щеки, а потом подошёл к колыбели. У него уже была дочь от первой жены, и он всегда считал себя заботливым отцом. Но, держа на руках крошечного сына, он вдруг понял, как мало уделял внимания девочке.
К счастью, Мэй Цзю относилась к ребёнку как к родному, и дочь отвечала ей тем же. За это Хуа Жунтянь был не только благодарен, но и глубоко тронут.
Он часто удивлялся, как в семье Мэй, где убийство — ремесло, могла вырасти такая женщина, полная поэзии и учёности. Мэй Цзю в поэзии, книгах, шахматах и живописи не уступала мужчинам. Они могли вместе играть на цине и сэ, спорить над шахматной доской, а также обсуждать классические тексты и поэзию. Он говорил, и она понимала без лишних объяснений, чаще же просто молча слушала, утешая его усталость после долгого дня. В быту Мэй Цзю управляла домом безупречно, не требуя от него забот, и часто сама готовила, заботясь о нём с тонкой внимательностью.
С первой женой его связывала страстная и чистая любовь, которая заставляла его любить глубоко и страдать сильно. С Мэй Цзю же была любовь спокойной и глубокой, как тихая река, что приносила ему полное удовлетворение.
Он считал себя счастливейшим из людей, что женился именно на ней.
Из-за рождения законного первенца весь особняк Хуа наполнился радостью. Лишь Мэй Цзю немного сожалела, из-за послеродового периода она не могла хорошо поговорить с Ань Цзю.
Но прошло всего несколько дней, и Ань Цзю вместе с Мо Сыгуем пришли поздравить.
Мо Сыгуй, как врач, мог вполне официально войти в женские покои под предлогом осмотра.
Едва они сели, Мэй Цзю, глядя на подругу, прослезилась.
— Госпожа, нельзя плакать, — поспешно предупредила служанка. — В слезах можно испортить глаза.
— Выйдите, — мягко сказала Мэй Цзю. Главная служанка повела остальных прочь.
Ань Цзю подошла к кровати.
— Где ребёнок?
— У кормилицы, — ответила Мэй Цзю и, взяв её за руку, усадила рядом. — Ты столько пережила…
Ань Цзю лежала полгода, истощённая до костей, и лишь благодаря тщательному уходу Мо Сыгуя выглядела немного лучше.
— Мне кажется, — вздохнула Мэй Цзю, — что все твои страдания должны были выпасть на мою долю. Думаю об этом, и ни есть, ни спать не могу спокойно.
— Ты думаешь слишком много, — спокойно ответила Ань Цзю. — Если бы это случилось с тобой, ты бы не выжила. Так что не приписывай себе чужую судьбу.
— Кхе-кхе, — Мо Сыгуй, испытывая боль в печени и желание улыбнуться, откашлялся.
Мэй Цзю давно привыкла к её такой острой речи. — Я понимаю, — тихо сказала она. — Просто иногда совесть не даёт покоя.
Ань Цзю не стала спорить. Видя, как подруга, некогда хрупкая и мягкая, теперь обрела внутреннюю силу, она почувствовала лёгкое удовлетворение.
