Это было заблуждение, на самом деле он терпеть не мог есть в компании посторонних или тех, с кем не был близок. Для него еда была делом почти интимным. Обычно он соглашался разделить еду лишь с теми, кого знал не меньше четырёх–пяти лет. В иных случаях, даже если его уговаривали присоединиться к общему ужину, он ограничивался формальным тостом, а потом находил другое место, чтобы поесть по‑настоящему.
Глядя на сообщение от Инь Го, он не знал, что ответить, и по привычке отправил смайлик.
Линь: [Кофе]
Как и ожидалось, ответ был тем же.
Красная Рыба: [Улыбка]
Когда он в последний раз вот так переписывался с кем‑то? Тем более, с девушкой. Почти все его знакомые здесь были игроками в бильярд, женщин среди них встречалось немного. Ближе всех к нему держался У Вэй.
В тот вечер настроение у Линь Ияна было отвратительное. Он вышел в метель просто затем, чтобы найти место, где можно выпить. Позвонил У Вэю, и они вместе отправились в «Красную Рыбу». Едва подойдя к двери, он заметил через запотевшее стекло девушку: чёрные волосы, тёмные глаза, хрупкая, в шарфе, говорила по телефону. Конденсат скрывал цвет её глаз, но в нём вдруг шевельнулось любопытство. Азиатка? Китаянка?
В самый мрачный момент, когда город застыл под снегом, магазины закрыты, школы отменили занятия, он вошёл в привычный бар и встретил незнакомку, что неожиданно тронула его сердце. Девушку той же крови, той же родины. Единственное утешение среди вьюги. Он захотел узнать её. Всё началось с этой мысли.
Он хотел убедиться, что она благополучно добралась до гостиницы, и отсюда выросло всё остальное. Первоначально он собирался пить до утра, но сказал У Вэю, будто у него срочные дела, и попросил того узнать у младшего приятеля, нельзя ли «случайно» подвезти девушку.
Те дни были самыми тяжёлыми. Старый друг приехал в Нью‑Йорк, а он не захотел встречаться. Прятался по барам и бильярдным, потом купил билет на поезд до Вашингтона, лишь бы уехать и не видеть никого из прошлого. По дороге на вокзал получил от неё запрос на добавление в друзья. Уже в поезде пришёл перевод денег. А сегодня вечером они наконец познакомились по‑настоящему.
«Что теперь? Линь Иян, что теперь?» — спросил он себя.
В прачечную вошёл кто‑то ещё, вырвав его из раздумий. Даже глубокой ночью сюда приходили люди. Линь Иян не стал ждать. Он схватил пустой бумажный пакет, поднялся наверх и бросил У Вэю пять монет: пусть засечёт время, высушит вещи и принесёт потом. Сам он достал одеяло, повалился на диван и уснул, не раздеваясь.
Когда проснулся, уже светало. Две сестры собирались съезжать. У Вэй перевернулся на кровати, натянул одеяло на голову и продолжил спать. Линь Иян тоже не поднялся, не стал прощаться, просто повернулся лицом к стене и снова задремал.
Снаружи шум постепенно стих. Он не понял, то ли провалился в глубокий сон, то ли девушки действительно уехали. Около одиннадцати телефон завибрировал от сигнала будильника. Он сел, потер лицо ладонями, целую минуту приходил в себя. С улицы вновь донёсся смех.
Лихорадка спала лишь позавчера, а вчера он вернулся поездом. Целый день не останавливался ни на минуту, пока не настала ночь. Перед сном усталости не чувствовал, но теперь она навалилась разом. Он снова провёл ладонями по лицу, пригладил короткие волосы на лбу, нашёл тапочки и сунул ноги. Спортивная куртка, в которой он спал, стала душной и тяжёлой. Он снял её, бросил на кровать и открыл дверь спальни. Хотелось воды.
Мир мгновенно замер.
В гостиной на диване сидели трое мальчиков и две девочки — все юные, старшему на вид лет семнадцать–восемнадцать, младшим — не больше четырнадцати. За кухонной стойкой, прислонившись к холодильнику, стоял У Вэй и разговаривал с мужчиной лет тридцати. Когда дверь открылась, все повернулись к нему.
Линь Иян стоял в проёме: белая футболка, чёрные спортивные штаны, вид человека, только что проснувшегося. Он опёрся плечом о косяк, держась за ручку двери, рубашка помялась во сне. Бледное лицо с тёмными глазами казалось особенно выразительным, хотя веки ещё тяжело опускались от дремоты. На правой щеке отпечаталась складка от подушки, такая чёткая, что её можно было принять за шрам. Взгляд его был рассеян.
Сначала он заметил ряд подростков на диване и нахмурился. Что за проделки у У Вэя? Совсем без денег остался и теперь учеников набирает?
Он такой высокий, подумали мальчишки.
Он такой красивый, подумали девочки.
Это был тот самый человек, о котором они слышали от старших в бильярдном клубе, — шестой младший брат их учителя. Как и наставник, он выиграл юношеский чемпионат в двенадцать лет и уже в тринадцать вышел в профессиональную лигу. Тогда они с учителем заняли первое и второе места.
В клубе его называли по‑разному — Молодой мастер Ян, Дун Цо, Шестой брат, Шестой дядя, Старший Шестой. Но все знали, о ком речь: о Линь Ияне.
Первой его реакцией на незнакомцев было раздражение. Он не любил толпу. Затем взгляд остановился на мужчине лет тридцати — Цзян Яне, наставнике этих ребят, — и задержался на нём.
— Слышал, они приходили на прошлой неделе, но тебя не застали, — сказал Цзян Ян. Он был в рубашке и брюках, на носу — тонкие очки в белой оправе. — Подумал, ты опять сбежал.
Линь Иян открыл рот, но горло пересохло. Шлёпая тапками, он прошёл от двери спальни к кухонной стойке, открыл холодильник в поисках воды. Не найдя, достал ледяное пиво, щёлкнул крышкой и сделал глоток. Смочив горло, он облокотился локтем на стойку и хрипло спросил:
— На соревнования приехали?
— Ага. В основном ради них, — Цзян Ян кивнул на детей на диване. — Все мои ученики.
— Здравствуйте, Шестой дядя, — хором произнесли они, почтительно склонив головы.
Линь Иян махнул рукой:
— Я давно ушёл из клуба. Никакого «дяди» тут нет. Если кажусь молодым, зовите Шестым братом, если старым — Шестым дядей.
Цзян Ян усмехнулся:
— Если они будут звать тебя Шестым братом, то кто же тогда я?
Линь Иян прищурился, но не ответил. Он сделал ещё глоток пива, встретился взглядом с Цзян Яном, и оба невольно улыбнулись.
Братья, не видевшиеся много лет, могли бы подумать, что прежняя близость исчезла. Но стоило им вновь оказаться рядом, как стало ясно: та юношеская дружба — утренние тренировки на рассвете, общие победы и поражения — никуда не делась.
Образ бильярдной, утренней спешки к школе с рюкзаками за плечами, с отчаянным педалированием, чтобы успеть к первым самостоятельным занятиям, врезался им в память, словно в самую кость. После многих лет скитаний они встретились вновь: ученики одного наставника, старые друзья. Жгучее волнение в груди осталось тем же. Линь Иян и Цзян Ян стали учениками в один год, с разницей всего в неделю. Цзян Ян пришёл в бильярдный клуб первым, а следом появился он.
В тот вечер Линь Иян съел миску лапши, нарезанной ножом, и, когда пошёл снег, закутался потеплее, превратившись в маленький комочек, и поехал один на велосипеде к клубу. Когда он вошёл, Цзян Ян протирал сукно на бильярдном столе. Завидев новичка, он сразу понял, зачем тот пришёл — проситься в ученики. Но вместо того чтобы позвать учителя, подошёл сам, смерил мальчишку взглядом и сказал:
— Такой маленький? Родители разрешили? Ступай, позови мать. Учитель не возьмёт ученика без согласия родителей.
— У меня нет родителей, — ответил мальчик.
Цзян Ян, всё ещё держа в руке тряпку, замер и умолк. Этот старший ученик, что хотел было поддеть новичка, звался Цзян Ян. Последняя часть имени звучала так же, как у него самого, хотя писалась иначе. В тот год Линь Иян учился во втором классе, а Цзян Ян — в шестом. Сравнивать рост было занятием не слишком благородным, но в том возрасте дети не знали ни о благородстве, ни о джентльменских манерах. Да и в те времена в Китае этот вид спорта мало ассоциировался с утончённостью.
По одному юаню за стол — бильярдные тогда чаще связывали с дымом, шумом и руганью. Он лишь слышал, что где‑то проходят настоящие соревнования, где можно выиграть деньги. И это казалось ему прекрасным. Так Линь Иян всё же стал учеником, последним, кого принял их учитель.
