Как старшая дочь нынешнего цзайсяна, Вэй Шубинь и раньше видела хуанхоу Чжансунь, но в тех случаях она лишь следовала за матерью в толпе для поклонения, находясь далеко, и почти не могла разглядеть облик благородной дамы, тяжело укутанной в ритуальный головной убор и одеяние ди-и.
Этим утром, когда дворцовая нюйгуань привела ее в северную комнату дворца Личжэн, чтобы впервые лицом к лицу наедине предстать перед Гому, она, естественно, до смерти нервничала. Обогнув большую ширму, она не смела поднять головы, в страхе и трепете, неловко опустилась на колени и совершила земной поклон; распластавшись на полу, она дрожала всем телом и, затаив дыхание, ждала слов хуанхоу.
Однако первым до ее слуха донесся тихий смех.
— Иннян, посмотри, как напуган этот ребенок, — произнес мягкий женский голос. — Пойди и помоги ей подойти.
Чай Инло отозвалась, легко подошла, протянула руку, чтобы поднять Вэй Шубинь, и, полуподдерживая-полуобнимая, подвела ее к большой печи-лежанке в комнате.
В жилых покоях хуанхоу было очень тепло, лицо овевал теплый аромат, а в горшке на столике у лежанки пышно цвела орхидея. На хуанхоу Чжансунь не было роскошных украшений или яркого макияжа; прическа и шпильки были в порядке, она была одета в домашнюю стеганую куртку и длинную юбку и сидела на ложе, скрестив ноги и опираясь на столик. Хотя в комнате было тепло, на плечи ей было наброшено тяжелое пибо; на изящном лице читалась усталость, и выглядела она почти так же, как обычная женщина лет тридцати с небольшим.
С тех пор как Вэй Шубинь начала понимать происходящее вокруг, ее отец был важным сановником Тяньцзы. Все эти годы она вращалась среди императорской родни и знати в Чанъане, но никогда не слышала, чтобы кто-то обсуждал внешность хуанхоу Чжансунь — казалось, судить об этой Гому по меркам красоты мирских женщин само по себе было кощунством.
Она спокойно сидела, скрестив ноги и опираясь на столик, естественным образом становясь полновластной хозяйкой всего видимого пространства, и слегка приподняла лицо, наблюдая, как Вэй Шубинь подходит к ложу; в уголках ее губ зазмеились спокойные морщинки улыбки:
— Жемчужина на ладони1 — любимая дочь, предмет особой заботы и гордости.
— Жемчужина на ладони господина Вэй Сюаньчэна должна быть посмелее. Внешностью-то она вся в отца. Иннян, посмотри на это худенькое личико, на эти упрямые губы… И правда, бедная девчушка.
Опираясь на теплую руку Чай Инло, Вэй Шубинь собралась с духом, на сердце стало не так тревожно, лишь голос, когда она отвечала, все еще слегка дрожал:
— Ваша слуга юна, не знает этикета, хуанхоу, простите… простите мне мою вину…
— За какую вину мне тебя прощать? — хуанхоу Чжансунь с улыбкой покачала головой. — Вот добиться того, чтобы твои линцзунь и линтан простили тебе твою нелепую своенравность, — это и есть самое важное. Иннян уже доложила мне о твоем деле. Эх, и как же тут лучше поступить?
Выходит, Чай Инло доложила хуанхоу обо всем: и как она сбежала со свадьбы, по ошибке попав в храм Ганье, и как, противясь воле родителей, взяла на себя вину в убийстве — рассказала всё подробно и без утайки… У Вэй Шубинь подогнулись колени, и она с глухим стуком снова рухнула перед печью-лежанкой.
— Инло не смеет обманывать хуанхоу и Шэнжэня. Но случай с сяонянцзы Вэй — ее и правда очень жаль. — Чай Инло говорила тоном, каким просят о милости и ластятся. — По скромному разумению вашей шэннюй… цзюму могла бы просто притвориться, что ничего не знает, велеть Бинь-нян вернуться со мной в обитель Цзысюй пожить несколько дней, а там найти удобный случай и постепенно уговорить Вэй-гуна.
— Ты советуешь мне заткнуть уши, пока я краду колокольчик2. — Хуанхоу рассмеялась. — Если бы это могло сработать, то ладно, но разве ты не знаешь нрав Вэй-гуна? С какой стороны ни посмотри, а правда на стороне старика, станет ли он глотать обиду, молчать и слушать твои уговоры?
— Если дело получит огласку, лицо Вэй-гуна тоже пострадает, — отозвалась Чай Инло.
— Пострадает. А если не получит огласку, я полагаю, Вэй-гун отправится в резиденцию гунчжу Пинъян, чтобы потребовать объяснений у твоего отца, — вздохнула хуанхоу. — А если гнев его не утихнет, то господин Сюаньчэн, чего доброго, начнет размахивать ху3 и подавать увещевания твоему второму дяде…
— Неужели это дело может раздуться до «утраты добродетели Тяньцзы»? — с испугом спросила Чай Инло.
— Конечно, можно потребовать, чтобы он лучше управлял женщинами, ничтожными людьми, приближенными и родней, почитал ритуалы Чжоу и исправлял у-лунь4… — проговорила хуанхоу, и в голосе ее, казалось, прозвучала усмешка. — Но не будем пока об этом. Бинь-нян, я спрашиваю тебя: ты и теперь хочешь признать, что линьфэнь-сяньчжу была убита тобой?
Вэй Шубинь подняла лицо; рот ее открылся, но язык словно связало узлом, она не могла ответить и лишь с мольбой о помощи посмотрела на Чай Инло.
Если перед лицом хуанхоу сказать «да», то разве не придется ей действительно поплатиться жизнью за это преступление? А если сказать «нет», то, судя по тону хуанхоу, она, пожалуй, тут же вызовет ее мать во дворец, чтобы та забрала ее домой?
— Перед Шэнцзя5 нельзя лгать, — напомнила ей Чай Инло. — Как думаешь в сердце своем, так и доложи правдиво хуанхоу, пусть хуанхоу сама всё решит.
Вэй Шубинь сделала глубокий вдох:
— Хуанхоу, простите мою вину… Линьфэнь-сяньчжу на самом деле не была убита этой цзяньце… Прошлой ночью в отчаянии, чтобы не возвращаться с родителями домой и не выходить замуж, ваша слуга говорила, не выбирая слов, и солгала. Вина моя заслуживает десяти тысяч смертей…
Сказав это, она снова повалилась на пол и замерла в долгом поклоне.
— Я так и думала, — тихо вздохнула хуанхоу. — Ты хрупкая, нежная девочка, да и с Инян у тебя не было никаких счетов, откуда бы взяться намерению убить? Преступник, совершивший это злодеяние, очевидно, метил в меня.
В зале на мгновение воцарилась тишина.
Мысли хуанхоу Чжансунь были чрезвычайно глубоки и тщательны, а Чай Инло еще прошлой ночью выяснила все обстоятельства до и после смерти Инян. Из разговора они легко смогли заключить, что убийца обставил место преступления как самоубийство, изо всех сил стараясь породить слух, будто «сирота бывшего тайцзы была доведена до смерти нынешней хуанхоу», чтобы запятнать доброе имя хуанхоу.
На вчерашней свадьбе присутствовало немало родственников высших сановников, и весть о внезапной смерти новобрачной к этому часу наверняка уже разнеслась по всему двору; нетрудно догадаться, о чем там говорят. Чтобы пресечь кривотолки, лучший способ, конечно… твердо заявить, что Инян была убита злодеем по иной причине, найти убийцу, совершенно не связанного с хуанхоу, и подвергнуть его публичной казни в назидание Поднебесной.
Вэй Шубинь пробила дрожь. Выходит, ее признание в убийстве, сделанное из-за нелепого стечения обстоятельств, было по сути ловушкой? Однако, судя по тону хуанхоу, она не собирается заставлять сбежавшую невесту брать на себя вину за чужой проступок?
Делает ли она это ради лица ее отца? Или считает, что объявление ее убийцей не убедит людей?
Хуанхоу Чжансунь помолчала немного и снова спросила:
— Иннян говорила, что перед входом во дворец велела тебе еще раз заглянуть в спальню Инян и посмотреть, нет ли там каких-либо улик или следов, связанных с убийством. Ты что-нибудь обнаружила?
— Да. — Вэй Шубинь слегка поколебалась, но все же рассказала о том, как она вместе с У-ван Юаньгуем и другими нашла в комнате Инян нефритовое кольцо, похожее на мужское.
- Жемчужина на ладони (掌珠, zhǎngzhū) — это одно из самых трогательных и красивых китайских идиоматических выражений. Оно означает «драгоценную, горячо любимую дочь». ↩︎
- Заткнуть уши, пока я краду колокольчик (掩耳盗铃, yǎn’ěr dàolíng) — притворяться, будто не замечаешь очевидного, обманывать саму себя. ↩︎
- Ху (笏, hù) — это узкая продолговатая табличка, которую чиновники в древнем Китае обязаны были держать обеими руками перед лицом во время аудиенции у императора. На внутренней стороне чиновник записывал тезисы своего доклада или указы императора, чтобы ничего не забыть от волнения. Табличка служила своего рода «экраном» — чиновник смотрел на неё, а не прямо в лицо императору, что считалось проявлением глубочайшего почтения. ↩︎
- Ритуалы Чжоу (周礼, Zhōulǐ). Это идеализированный свод правил управления государством и обществом, приписываемый эпохе династии Чжоу (XI–III вв. до н. э.). Конфуцианцы считали Чжоу «золотым веком». Следовать этим ритуалам — значит строить гармоничное общество, где каждый знает своё место: от императора до простолюдина. Ритуалы прописывали всё: от того, как проводить жертвоприношения Небу, до того, какие занавески должны висеть в покоях наложниц. Если чиновник требует «почитать ритуалы Чжоу», он тонко намекает императору: «Ты ведешь себя как тиран или самодур, вернись к истокам и правь по законам мудрых предков».
Исправлять У-лунь (五伦, wǔlún). Об этой концепции «пяти этических норм» мы уже упоминали (помните разговор о сяо?), но здесь акцент на слове «исправлять» (正, zhèng). В конфуцианстве есть понятие «исправление имен» (чжэн мин). Оно означает, что реальность должна соответствовать титулу:
«Государь должен быть государем, подданный — подданным, отец — отцом, а сын — сыном».
Император (второй дядя) должен «исправить» согласно тексту отношения с родней. Это самый больной вопрос для Ли Шиминя. Убив старшего брата (да-гэ) и младшего, он грубо нарушил норму «братской любви». Вэй Чжэн мог напоминить ему, что пора навести порядок в семье, чтобы соответствовать моральному облику правителя.
Это классическое ворчание старого министра-моралиста. Он говорит: «Император должен не просто издавать указы, а начать с себя — усмирить свой гарем, приструнить жадную родню и жить по канонам древности».
Для Ли Шиминя такие «увещевания» были как кость в горле, потому что они били по его самому больному месту — легитимности его власти после братоубийства. ↩︎ - Шэнцзя (圣驾, Shèngjià) — это еще один торжественный способ обозначить Императора, буквально переводящийся как «Священная Колесница».
Это обращение подчеркивает не столько личность правителя, сколько его физическое присутствие и статус «Сына Неба».
В древности подданным часто запрещалось смотреть прямо в лицо императору. Поэтому его называли по атрибутам власти: «Тот, кто в паланкине» или «Тот, кто на колеснице».
Шэн (圣) — святой, совершенномудрый.
Цзя (驾) — упряжка, выезд, колесница.
Смысл фразы: «Перед Шэнцзя нельзя лгать». Это юридическая и этическая аксиома того времени. Ложь императору считалась не просто обманом, а святотатством, оскорблением божественного порядка. За «введение императора в заблуждение» (цицзюнь чжи цзуй) в эпоху Тан полагалась смертная казнь. ↩︎
