— Три года назад, примерно в это же время. Ему было почти пятнадцать, мне — двадцать два. Звучит так, будто ничего не должно было случиться, верно?
— В моем сердце он всегда оставался несмышленышем, младшим братиком. Я даже помню его сисань1, когда моя мать брала меня с собой во дворец Чэнцянь, чтобы принести поздравления. Тот голыш в большой лохани для купания был таким дурнушкой — ничем не отличался от моего старшего брата, родившегося годом ранее. В общем, обычный мальчишка.
— Мужание мальчиков пугает. Когда ему было двенадцать-тринадцать, у него все еще было детское лицо. А потом, всего за год или два, он вдруг вытянулся и превратился в прекрасного юношу. Помню, я не видела его около полугода, а когда встретила и подошла ближе, внезапно обнаружила, что этот малец уже выше меня.
— Тем летом в столице было слишком жарко, Шэншан и хуанхоу уехали в Цзючэн спасаться от зноя, оставив его управлять государством. При нем тогда появились новые приближённые, они каждый день сопровождали его на охоте и в забавах, а еще учили играть в мацю2. Это было как раз в то время, когда мацю только завезли в Чанъань, и ему так понравилось, что он повсюду искал подходящую площадку. Как раз за обителью Цзысюй был пустырь, довольно ровный; его привели в порядок, вкопали столбы для ворот, и он приходил играть почти каждый день. Мне это тоже казалось забавным, я открывала задние ворота, выходила к ним, училась и играла вместе со всеми. После игры, когда пот катился градом, не нужно было идти в обход: я заходила в обитель через заднюю дверь, мылась, переодевалась, пила воду и ела плоды — всё было очень удобно.
— Не знаю, случалось ли с тобой такое: устанешь до смерти, сойдет семь потов, а потом искупаешься, вытрешься насухо — и во всем теле такая легкость, будто вот-вот взлетишь. В первые пару раз он просто шутил и заигрывал, окликал меня сестрёнкой, придвигался поближе и заглядывал в лицо, а глаза его так и сияли. Разве я могла не понять… Это ведь был не первый мой раз…
— Я и подумать не могла, что когда всё закончится, он скажет, что это был его первый раз… по-настоящему полный и радостный.
— В Дунгуне столько служанок и рабынь — они что, все там дохлые… Тупицы.
— О том, что было дальше, можно и не рассказывать. Стоило Шэншану и хуанхоу покинуть столицу, как он целыми днями пропадал у меня, под предлогом охоты или военных упражнений не возвращаясь в Дунгун ночами. Сколько он наговорил сладких слов — и не вспомнить. Твердил, что любил меня с детства, а когда его провозгласили тайцзы, кто-то сказал ему, будто Шэншан хочет отдать меня ему, чтобы мы вместе жили в Дунгуне. Он тогда от радости прыгал до потолка, рассмешив всех мужчин и женщин вокруг.
— А затем был тот пир в первый год девиза Чжэнгуань — он, конечно, навечно врезался мне в память. Я и не думала, что он, девятилетний мальчишка, тоже запомнит столько подробностей.
— Тайшан-хуан устроил пиршество на платформе дворца Ханьцзя в Данэй, сам сел посередине, по правую и левую руку — Тяньцзы и хуанхоу, а дальше — ваны, гуны, фума, фэй и гунчжу из всех семей, приближенные сановники сидели чуть ниже. После музыки и танцев атмосфера становилась всё веселее. Позднерожденные сыновья, дочери и внуки деда один за другим выходили подносить заздравные чаши, петь и танцевать. Чэнцянь вместе с несколькими братьями и дядьями исполнили танец «Ланьлин-ван». Маска на нем была слишком велика, он в ней так шатался, что смотреть было ужасно смешно… После них настала моя очередь. Мне тогда было… шестнадцать лет.
— Я была в наряде хуцзи: парчовый халат с отложным воротником, островерхая шапка-ху, сапожки из овечьей кожи и пояс-децзе. На ковре перед государем я сплясала под удары барабана хусюань, вращаясь без остановки подобно колесу, чем заставила деда и второго дядю с супругой хохотать и хлопать в ладоши. Когда смех утих, я, пользуясь моментом, поднесла чашу за долголетие и попросила награду. Шэншан на радостях молвил: «А что, если я награжу тебя своим сыном?», и полушутя-полусерьезно заговорил о том, чтобы наречь меня тайцзыфэй.
— Тайшан-хуан лишь со смехом ответил, что это хорошо, и пусть поступают, как сочтут нужным. Хуанхоу ничего не сказала, но её взгляд… этот взгляд мне до сих пор иногда снится в кошмарах, и я просыпаюсь в холодном поту. Абинь, ты ведь знаешь, к тому времени я уже «извела» троих женихов, и в народе вовсю болтали, что я — воплощение Байху-цзин, явившееся специально, чтобы истребить императорских сыновей. А Чэнцянь… он ведь тогда был старшим внуком Тайшан-хуана и старшим сыном хозяина Дунгуна.
— Как только Шэншан произнес эти слова, отец тут же встал со своего места и вежливо отказался, так что остальным было неловко вмешиваться. Тогда я сама приняла решение: отступила на несколько шагов, поклонилась Тайшан-хуану и Тяньцзы и громко объявила, что в моем дворце судьбы сошлись три звезды — Циша, Поцзюнь и Таньлан, а потому дома я приношу беды, а выйдя замуж — погублю мужа. Еще после смерти покойной матери я начала практиковать даосскую веру, и только из страха опечалить семью не осмеливалась сказать прямо. Теперь же, пользуясь случаем, я прошу Тайшан-хуана и Шэншана дозволить мне уйти в монастырь.
— Взрослые решили, что это просто детская шалость, минутный порыв, и, конечно, не позволили. Видя, что дело идет не по-моему, я сорвала шапку-ху, распустила волосы, выхватила ножик и срезала изрядную прядь. Слуги тут же бросились ко мне толпой, пытаясь удержать. Поднялся невообразимый шум, и пир на этом закончился. Тяньцзы так разгневался, что лицо его позеленело. Мой отец говорил, что даже в девиз правления Удэ, когда он был Цинь-ваном, мало кто осмеливался так прямо перечить ему. Я была по-настоящему дерзкой… Но что мне оставалось делать? Я знала: если меня действительно выберут в тайцзыфэй, выберут снова, то я точно не доживу до того дня, когда войду в Дунгун для совершения свадебного обряда.
— Мне оставалось только стоять на своем: замуж не пойду, приму постриг и до самой старости останусь одна. Второй дядя на меня злился, поэтому я передала просьбу через людей его супруге. Хуанхоу… она, конечно, не желала, чтобы ее любимое чадо, плоть от плоти, снова оказалось под ударом проклятия моей Байху-цзин… Благодаря заступничеству тёти и из уважения к Тайшан-хуану, Тяньцзы в конце концов дал согласие. Он даже отдал мне в управление эту внутреннюю молельню — обитель Цзысюй, а предложение наречь меня тайцзыфэй, само собой, было отменено. Тогда я думала, что все остались довольны, и не знала, что сам Чэнцянь… он, оказывается, страдал.
— Он рассказывал, что в тот день вернулся в свои покои в Дунгуне и заснул в слезах. Тогда он еще совершенно не понимал, что значит брать жену или наложницу, он знал только одно: я не хочу идти в Дунгун, не хочу играть и жить вместе с ним. Конечно, это была чистой воды детская обида; если бы не то, что случилось потом, возможно, он никогда бы об этом и не вспомнил.
— Но случилось то, что случилось. Он рос, и, по его словам, любил меня всё сильнее. Совсем другой любовью — любовью мужчины к женщине.
— Он, конечно, знает о моем прошлом: и о помолвке с братьями из дома старшего дяди, и о моем твердом отказе от титула тайцзыфэй. Тяньцзы и хуанхоу хоть и ценят меня, но опасаются и никогда не позволят ему открыто и законно ввести меня в Дунгун. К тому же последние два года он часто болел, и хуанхоу беспокоилась еще сильнее — с чего бы ей позволять девушке, «губящей мужей», путаться со своим сыном… Но знаешь что? Чем больше препятствий, чем несбыточнее мечта и чем меньше надежды на свет, тем сильнее мужчина одержим и тем труднее ему отпустить. Ха, такие уж они…
— Ты спрашиваешь, почему я согласилась на это? А почему бы мне не согласиться?
— Он не урод, не глуп, а когда шутит и смеется — на него заглядишься. В то время он был хоть и наивен, но умен и старателен, схватывал всё на лету, и мне тоже было с ним весело… К тому же, положение у него совершенно особенное — даже если только ради собственного тщеславия, я была готова на это. Пока всё остается в тайне, я ничего не теряю. А если и откроется, то, честно говоря… не такая уж это и беда.
— Первые год-два мы оба были вполне счастливы и довольны. Было бы чудесно, если бы так продолжалось и дальше…
— Но постепенно я начала замечать неладное. Похоже, он… был настроен слишком серьезно…
— Он уже достиг того возраста, когда пора жениться и заводить детей, родители не раз говорили ему об этом в лицо, даже у его единоутробного младшего брата уже есть сыновья, а он всё ищет способы увильнуть. В последние несколько лет, стоит только завести речь о выборе тайцзыфэй, как тайцзы тут же заболевает. Уж не знаю, что за люди в Восточном дворце наплели ему, будто ему не следует рано брать законную жену — сплошная морока… А он всё лелеет безумную надежду, твердит, что пойдет к Тяньцзы и хуанхоу и лично просит позволения взять меня в жёны, и как бы трудно ни пришлось, мы будем вместе до конца жизни. Я изругала его, велела поскорее выбросить эту дурь из головы, чтобы не губить ни меня, ни всю мою семью.
— Последний год с лишним мы ссоримся каждый раз, когда заходит об этом разговор. Он упрям до крайности и не желает даже смотреть на невинных дев из других семей. Мой характер тоже не слаще: я прямо сказала ему, что если он посмеет заикнуться об этом перед хуанхоу, я прыгну в котел для ляньдань. Всё равно — рано или поздно умирать, так уж лучше я сама стану снадобьем; глядишь, и выплавится целая чаша какой-нибудь «девятикратно преобразованной иньской шарира»…
— Позже, на какое-то время, он перестал упоминать об этом, но всё же наведывался часто. Постепенно я догадалась, чего он хотел… чтобы я забеременела. Он знал, что его мать жаждет нянчить главного внука, и если бы я понесла от него, тогда было бы легче заговорить об этом. Даже если бы ему всё равно не удалось убедить Тяньцзы и хуанхоу сделать меня своей первой законной женой, по крайней мере, он мог бы забрать меня в Восточный дворец и содержать там открыто, а когда родится сын, в будущем «мать станет знатной благодаря сыну»3. Дождавшись, когда стариков не станет, разве не он сам будет всем распоряжаться?
— Мы снова сильно повздорили, и я прямо сказала ему, чтобы он и не мечтал. С моими симптомами расстройства тяньгуй4 и нерегулярности юэсинь5, если и захочу зачать плод, то только в следующей жизни.
- Сисань (洗三, xǐsān) — традиционный китайский обряд омовения младенца на третий день после рождения. ↩︎
- Мацю (马球, mǎqiú) — это обиходное название игры (конное поло). Само слово состоит из «ма» (лошадь) и «цю» (мяч). Другое название Цзицюй (击鞠 — jījū) — это «поло». Цзи (ударять/бить), цюй (мяч). ↩︎
- Мать становится знатной благодаря сыну (母以子貴, mǔ yǐ zǐ guì) — чэнъюй, означающий повышение социального статуса матери после того, как её сын добивается высокого положения. ↩︎
- Тяньгуй (天癸, tiānguǐ) — в традиционной китайской медицине субстанция, отвечающая за репродуктивную способность. ↩︎
- Юэсинь (月信, yuèxìn) — образное обозначение менструального цикла. ↩︎
