Если бы Ли Юаньгуй не присутствовал здесь, Су Динфан, вероятно, просто оказал бы ответную услугу. Но поскольку в управе находился близкий родственник Тяньцзы с императорским указом на руках, Су Динфан, некогда сильно пострадавший из-за подобных дел, не осмелился открыто отпускать задержанного. Поэтому он решил разыграть показную строгость, приказав сначала выпороть юношу, чтобы снять с себя подозрения, и одновременно знаком велел подчиненному изложить суть дела Ли Юаньгую, предоставив тому право решать. В любом случае выходило, что командующий Су не зря принимал подношения от сабо Кан Суми, тайно предоставляя ему покровительство и при этом не неся никакой ответственности.
— Я тоже слышал славное имя сабо Кан Суми, — заговорил Ли Юаньгуй. — На днях я как раз собирался нанести ему визит. Пожалуй, стоит послать к нему в дом и спросить: если этот ху-эр — его человек, пусть придет, заплатит штраф медью и заберет его.
В законах Великой Тан существовало положение об «искуплении наказания», согласно которому, уплатив три цзиня меди, можно было избежать тридцати ударов плетью, однако в каждом отдельном случае вопрос о разрешении такого выкупа решался по-своему. Услышав слова Ли Юаньгуя, Су Динфан понял, что тот не намерен проявлять излишнюю суровость, и все облегченно вздохнули. Тут же было велено отправить человека в поместье Кан Суми с известием.
Не прошло и времени, потребного на один прием пищи, как у ворот раздался звонкий смех. В зал вошел пожилой шанху, одетый в парчовый халат иноземного покроя. Он сложил руки в приветствии, кланяясь Ли Юаньгую и остальным в знак извинения:
— Доставил же я хлопот почтенным ланцзюнь! Этот мальчишка — мой племянник, прибыл в столицу всего пару дней назад и совсем не знает порядков у подножия трона Сына Неба1. Носится повсюду как оглашенный — это всё я, старый Кан, недоглядел! Сансай, живо проси прощения у господ!
Ли Юаньгуй заметил, как Су Динфан и другие встали, чтобы ответить на приветствие, называя гостя «сабо Кан», и понял, что перед ним сам Кан Суми. Он невольно присмотрелся к нему. У старого ху был высокий нос, глубоко посаженные глаза и густая борода. По-китайски он говорил чрезвычайно бегло, но с сильным шучжунским акцентом, что звучало довольно забавно.
Закончив объяснения по поводу личности юноши, Кан Суми перешел на иноземное наречие и что-то резко приказал ему. Выслушав, юноша по имени Сансай, хотя и с явной неохотой, все же отвесил Ли Юаньгую и остальным небрежный поклон, после чего встал за спиной Кан Суми. На этом передача задержанного была завершена.
Присутствующие командиры Правой гвардии, очевидно, были хорошо знакомы с Кан Суми и обменивались с ним приветствиями. Когда Су Динфан представлял Ли Юаньгуя и его слугу, он, не зная истинного положения дел, назвал его просто «тайным посланцем Тяньцзы, Ли Шисы-ланом». Ли Юаньгуй же, рассудив, что ему все равно нужно свести знакомство с Кан Суми, решил открыться:
— Не стану скрывать: мое имя — Юаньгуй. Ныне я ношу титул У-вана, я четырнадцатый младший брат нынешнего Тяньцзы.
Эти слова повергли всех присутствующих в изумление. Кан Суми снова поднялся, чтобы совершить торжественный поклон, и произнес множество вежливых фраз о том, что он «имея глаза, не узнал гору Тайшань». В это время слуги семьи Кан внесли несколько ящичков с золотыми и серебряными сосудами. Старый сабо принялся объяснять, что «это первоначально предназначалось для уплаты штрафа за Сансая, и он не знал, что здесь находится ван, а потому не смеет оскорблять его взор столь скудными дарами», и так далее.
Ли Юаньгуй терпеливо ждал, пока тот закончит с церемониями, а затем сказал, что у него есть дело — ведь именно этот старый ху, Кан Суми, вывез Сяо-хуанхоу и ее внука из туцзюэских степей и, скажем так, преподнес их в дар Тянькэханю Великой Тан. По прибытии в Чанъань их дома оказались друг напротив друга, так что Кан Суми наверняка знал о делах Сяо-хуанхоу лучше, чем кто-либо другой. Лицо старого шанху просияло еще больше:
— О чем бы Да-ван ни пожелал спросить, старый Кан расскажет все без утайки! Только вот сегодня уже слишком поздно. Не окажет ли Да-ван мне честь, согласившись заночевать в моем скромном доме? А завтра, когда выспитесь и наберетесь сил, мы с Да-ваном выпьем вина и побеседуем в свое удовольствие.
Ли Юаньгуй не спал нормально уже несколько дней и, несмотря на молодость и крепость сил, чувствовал себя изнуренным. Предложение Кан Суми пришлось как нельзя кстати. После нескольких вежливых слов отказа он вместе с Ян Синьчжи покинул управу Правой гвардии и в сопровождении группы иноземцев направился к хусяньцы.
По дороге, в ходе праздной беседы, Кан Суми рассказал, что одна из его сестер вышла замуж в Туфань и родила этого строптивого сорванца Сансая, с которым не могла совладать, а потому отправила его к дяде учиться торговле. Но этот вацзы целыми днями только и делает, что рыщет повсюду, лазает по стенам и деревьям, и сегодня ночью неведомо зачем пытался прокрасться в усадьбу шилана Ян — жилище Сяо-хуанхоу и ее внука находилось как раз напротив хусяньцы, совсем неподалеку.
Заговорили и о самом хусяньцы. Кан Суми упомянул, что прежде должность сяньчжэна2 в квартале Бучжэн занимал человек по фамилии Ань. В четвёртый год эры Чжэнгуань, когда Кан Суми перешел на сторону Тан вместе с Сяо-хуанхоу и ее внуком, двор за эти великие заслуги пожаловал ему звание сабо и усадьбу. Еще в годы Удэ он был знаком с фума Чай Шао и другими полководцами, охранявшими границы. Позже, благодаря помощи этих знатных особ, руководство этим старейшим и крупнейшим в столице хусяньцы перешло к Кан Суми.
Дом Кан соединялся с храмом и представлял собой обширную усадьбу со множеством дворов. Снаружи он мало чем отличался от обычных жилых домов, но войдя внутрь, Ли Юаньгуй увидел тени куполообразных строений, а посреди дворов, казалось, было разбито немало шатров. Стояла глубокая ночь, и повсюду царил мрак. Домочадцы Кан с факелами в руках шли впереди, указывая путь. Едва они миновали главный зал, как неподалеку раздался пронзительный вопль.
Голос был негромким, казалось, кричал от нестерпимой боли всего один человек — этот звук напоминал предсмертный вой раненого волка. Слышать такое посреди ночи в чужом доме было жутко.
Ли Юаньгуй в испуге замер, схватившись за рукоять меча. Ян Синьчжи мгновенно выступил вперед, прикрывая его собой и наполовину обнажив клинок.
Кан Суми и остальные иноземцы тоже остановились. В неверном свете факелов старый шанху гневно нахмурился и выкрикнул несколько слов на варварском языке. Несколько человек, откликнувшись, поспешили на зов, и вопли вскоре прекратились.
— Прошу прощения, если напугал да-вана! — Кан Суми вновь расплылся в улыбке и обернулся к Ли Юаньгую с поклоном. — Один мой никчемный раб совершил проступок, пришлось всыпать ему плетей, вот он и завыл сдуру, проснувшись от боли среди ночи. Пустяки, сущие пустяки…
Сансай, нарушитель ночного спокойствия, до того молча следовавший за ними, вдруг заговорил, задав по-тибетски пару вопросов. Кан Суми ответил ему на том же языке и нетерпеливо махнул рукой. Однако Сансай не унимался и продолжал допытываться, отчего лицо Кан Суми исказилось гневом.
Ли Юаньгуй молча наблюдал за ними. Он не понимал ни слова, но чем дольше слушал, тем сильнее становились его подозрения. Ему показалось, что Кан Суми говорит со своими слугами и с Сансаем на разных языках.
Когда Кан Суми прикрикнул на своих людей, его речь была мягкой и тягучей, словно он лишь несколько раз провернул язык во рту, произнося череду булькающих варварских звуков. Но когда он заговорил с Сансаем, слова звучали четко и жестко, не так плавно и привычно, чем-то напоминая произношение китайских слов в Тан, но с совершенно иными слогами. Сансай отвечал на том же языке, говорил быстро и уверенно, причем тон его был весьма дерзким.
С самого момента задержания этот иноземный юноша вел себя упрямо и высокомерно, не выказывая почтения никому, включая Кан Суми. Ли Юаньгуй слышал, что для западных ху торговля — главное дело жизни: едва у них рождается младенец, родители мажут ему губы сладким каменным медом, а ладони смазывают клеем, надеясь, что когда ребенок вырастет, его речи будут сладкими, а руки цепко удержат монеты.
Те шанху, которых встречал Ли Юаньгуй, всегда были из тех людей, чьи лица привычно озаряет услужливая улыбка, — таких, как Кан Суми.
Но повадки Сансая совершенно не походили на поведение человека, выросшего в среде торговцев-ху, и уж тем более он не был похож на младшего родственника или подчиненного Кан Суми.
Кан Суми, окончательно потеряв терпение, бросил короткую фразу стоявшим рядом людям. Двое слуг, согнувшись в поклоне, подчинились; один из них схватил Сансая за руку, намереваясь увести силой. Юноша в ярости оттолкнул руку слуги, развернулся и зашагал прочь. Двое слуг торопливо бросились за ним, и вскоре все трое скрылись в ночной тени.
— Твоего отца, черепаший сын, чтоб тебе башку отрубили3! — Кан Суми выплюнул в спину Сансаю еще одно ругательство и только тогда развернулся, чтобы повести Ли Юаньгуя и его слугу дальше, вглубь гостевого дворика. Должно быть, кто-то уже успел доложить о гостях: под навесами галерей во дворе развесили фонари, там и тут, почтительно сложив руки, стояли слуги, а из окон главных палат гостевого дворика струился теплый свет огней.
Слуга приподнял войлочную завесу, и старый шанху, шедший впереди, с радушной улыбкой пригласил Ли Юаньгуя и Ян Синьчжи войти в дом. Обойдя большую напольную ширму, Ли Юаньгуй внезапно замер, и вся кровь разом ударила ему в голову.
В тусклом, призрачном свете свечей плыл дурманящий диковинный аромат, а у постели неподвижно застыли два человеческих силуэта.
- У подножия трона Сына Неба (天子腳下, tiānzǐ jiǎoxià) — в столице, под непосредственным присмотром императора. ↩︎
- Сяньчжэн (县正, xiànzhèng) это «начальник уезда» или «уездный магистрат». Однако в контексте столицы (Чанъаня) есть важный нюанс: город Чанъань был разделен между двумя уездами — Ваньнянь и Чанъань. Занимать должность «сяньчжэна в квартале Бучжэн», означает быть главой администрации, ответственным за порядок именно в этом конкретном районе или в уезде, к которому этот квартал относился.
↩︎ - Твоего отца, черепаший сын, чтоб тебе башку отрубили (格老子，砍腦殼的龜兒子, gélǎozi, kǎn nǎoké de guī érzi) — грубое восклицание; «черепаший сын» намекает на незаконнорожденность или бесчестие, а «отрубленная голова» — пожелание скорой насильственной смерти. ↩︎
