Девять нитей подвесок из синей яшмы, свисавших перед глазами, едва ли мешали обзору, а затычки из синего шелка в ушах1 и вовсе были лишь украшением. Девять циньванов Великой Тан, облаченных в церемониальные одеяния, в сопровождении более шестидесяти всадников свиты и под звуки оркестра из барабанов и флейт, с помпой вошли в город через ворота Цзиньгуан, мгновенно привлекая толпы зевак, выстроившихся вдоль дороги.
Ли Юаньгуй наслаждался этим зрелищем.
Ему доводилось участвовать и в более торжественных и величественных церемониях. В таком же парадном одеянии с девятью узорами, состоящем из синего верхнего платья и киноварной нижней юбки, с широким поясом дадай2, подбитым красным шелком и отороченным зеленым кантом, поверх которого завязывался еще и кожаный ремень с подвешенным на нем драгоценным мечом, яшмовыми украшениями и четырехцветными красными лентами… Стоя среди братьев, он совершал обряды под мелодичный звон подвесок, то опускаясь, то поднимаясь в расшитых туфлях и красных чулках. То была церемония проводов ванов при их выезде в уделы в пятый год Чжэнгуань; тогда Ли Юаньгуй чувствовал лишь нервное напряжение и усталость, не находя в происходящем ни капли удовольствия.
Похоже, его полоса неудач подошла к концу. С помощью и при подстрекательстве добродушного шестого брата и пребывающего в неведении седьмого брата, за полдня и вечер им удалось уговорить еще шестерых, и вот сегодня утром из дворца Даань вышла длинная траурная процессия. В ней участвовали девять императорских братьев-циньванов: Чжао-ван Юаньцзин, Лу-ван Юаньчан, Чжэн-ван Юаньли, Сюй-ван Юаньцзя, Цзин-ван Юаньцзе, Тэн-ван Юаньи, У-ван Юаньгуй, Бинь-ван Фэн и Чэнь-ван Юань.
Если подумать, в этом не было ничего удивительного: эти его братья, которым едва исполнилось по десять лет, обычно были заперты в Цзиньюане, и им редко выпадал случай выбраться в город на прогулку. Будь на то воля Ли Юаньгуя, он бы заставил их использовать полные парадные кортежи циньванов: чтобы каждый ехал в слоновьей колеснице с киноварными колесами и восьмью колокольчиками, запряженной четверкой коней, с флагами драконов слева и алебардами справа, под алым балдахином с девятью подвесками. Чтобы эта ярко-красная вереница вытянулась вдоль улицы огненной чертой. Чтобы впереди воины императорской стражи и солдаты управы Юнчжоу расчищали путь, музыканты и певцы играли и пели прямо в седлах, а следом шел кортеж: всадники с самострелами в алых одеждах, пехотинцы с алебардами, щитоносцы, лучники… Чтобы в строю возвышались стяги и хоругви на шестах высотой в один чжан и один чи, украшенные золотом и перьями, словно лес. Чтобы они ослепили собачьи глаза3.
Но шестой брат Юаньцзин отговорил его, сказав, что все эти колесницы и снаряжение хранятся в Ведомстве императорского выезда, и для их использования нужно запрашивать императорский указ, что создаст слишком много шума. Пришлось довольствоваться малым — тем, что нашлось в кладовых дворца Семнадцати ванов. И вот девять юных циньванов при полном параде, восседая на конях с драгоценными седлами и серебряной сбруей, торжественно двигались друг за другом согласно старшинству. Впереди и по бокам их окружали всадники и оркестры, а сзади тянулась длинная вереница носильщиков с подношениями для жертвоприношений. Величественно и грозно они вступили в квартал Гуандэ.
Поминки на седьмой день, устроенные в поместье чжан-гунчжу Пинъян по линьфэнь-сяньчжу, были необычайно торжественны. От ворот квартала до перекрестка софоры по обеим сторонам дорог были увешаны белыми бумажными знаменами, которые тянулись нескончаемой чередой. Разбросанные по грунтовой дороге бумажные деньги ветер сбивал в кучи, закручивая их вихрями. Через каждые несколько шагов стояли поминальные шатры, где гости могли привязать коней, оставить повозки и слуг. Все выглядело пышно и оживленно, только вот… слуг и домочадцев, занятых делом, казалось, было больше, чем самих гостей.
Однако стоило облаченным в парадные доспехи циньванам войти в квартал, как атмосфера мгновенно переменилась. Казалось, весь квартал заполнился шумом и музыкой этого почти стоголового кортежа. Цяо-го-гун4 фума Чай Шао, получив известие, лично вышел встречать их, обмениваясь вежливыми отказами перед конем идущего первым Чжао-вана Юаньцзиня. Все девять ванов спешились, выражая соболезнования своему третьему фума. После троекратных взаимных уступок Чай Шао пошел впереди, указывая путь и приглашая девять ванов в поместье к поминальному алтарю.
Все домочадцы клана Чай были в траурных одеждах из грубой ткани. Возглавлял их старший сын Цяо-гогуна Чай Чжэвэй, муж покойной, исполнявший роль хозяина траурной церемонии. Все они стояли и плакали у восточных ступеней, женщины же плакали, стоя к западу от гроба. Девять ванов провели во внутренний двор с северо-западной стороны. Первым вперед к хозяину траура вышел Чжао-ван Юаньцзин и произнес слова соболезнования:
— Как же случилось это несчастье5?
Чай Чжэвэй совершил повторный поклон цзи-сан6, а Ли Юаньцзин вернулся на свое место на северной стороне. Остальные ваны по очереди выразили соболезнования, и каждый, пролив слезы и издав более десяти стенаний, закончил обряд.
Ли Юаньгуй, находясь среди братьев, следовал указаниям распорядителя обрядов, одновременно наблюдая за своим племянником и добрым другом Чай Чжэвэем. Семь дней бдений у гроба невесты, с которой он так и не успел выпить свадебную чашу, изнурили его. Чай Чжэвэй выглядел измученным и осунувшимся, на губах и подбородке пробилась щетина — он будто постарел на десять лет.
Ли Юаньгуй обменялся с ним горькой улыбкой. С Чай Чжэвэем их связывало не только родство, но и годы совместной учебы в павильоне Вэньгуань при Дунгуне; их характеры весьма сходились. Чай Чжэвэй обычно был немногословен, предпочитал воинские упражнения и охоту, а к делам сердечным всегда был равнодушен. Со своей двоюродной сестрой Инян, первой дочерью старшего дяди, он был помолвлен с детства, но они почти никогда не виделись. Он даже не мог сказать, красива она или дурна собой, так что о супружеских чувствах не могло быть и речи. В те дни, когда шла подготовка к свадьбе, Ли Юаньгуй чаще всего слышал от старшего сына семьи Чай слова о верности долгу:
— В восьмой год Удэ, когда Инян сосватали за меня, она уже получила титул цзюньчжу. Старшая дочь тайцзы, в будущем она непременно стала бы гунчжу — это наша семья возвысилась благодаря браку с ней. Тогда моя покойная мать уже ушла из жизни, во дворце некому было за нас замолвить слово, и многие говорили, что милость Шэншана к нашему дому иссякает. Но старший дядя — покойный тайцзи Си-ван — все равно отдал дочь за меня, и в этом была его добрая воля. Позже он сам навлек на себя кару, об этом не стоит и говорить, но Инян лишь безвинно пострадала. В этой жизни верность долгу — превыше всего. Моя семья никогда не станет совершать подлый поступок, бросая камни в того, кто упал в колодец7. Раз брачный договор в силе, я должен ввести Инян в дом со всеми положенными обрядами…
Он приложил столько сил и труда, но в итоге ввел в дом лишь поминальную табличку и гроб с телом Инян.
В восточной части зала зазвенели цимбалы и гонги — монахи снова начали заупокойную службу. Чай Шао, соблюдая приличия, проводил девять братьев своей покойной жены в боковой покой для отдыха. Было заметно, что у фума-цзянцзюня сегодня на редкость хорошее настроение. Хотя он был облачен в траурное одеяние из грубой ткани с необработанными краями и не мог громко смеяться, каждая морщинка на его лице, казалось, излучала возбужденную радость.
Стоило подношениям от императора, присланным из Хунлу-сы, появиться перед гробом, как поток соболезнующих поредел, и этот торжественный визит девяти ванов, прошедших через весь город, явно добавил поместью Чай веса и престижа. Чай Шао прекрасно понимал, кого за это благодарить, и его тон в разговоре с Ли Юаньгуем был преисполнен особенного радушия.
Его единственная дочь вела себя так же. Чай Инло не появилась среди женщин семьи у гроба — она давно была даоской, получившей ду-де8 по указу императора. По правилам, она уже разорвала связи со своим миром, и в такой официальный момент, как поминки, ей не подобало открыто «возвращаться в мир» в качестве женщины семьи.
Ли Юаньгуй встретил Чай Инло в личных покоях за боковым залом. Девять циньванов некоторое время беседовали со своим фума Чай Шао, выражая соболезнования, после чего поднялись, чтобы откланяться. Чай Шао с домочадцами проводил их за ворота. Лишь У-вана Юаньгуя и Ян Синьчжи попросили задержаться и пройти в задние покои, где их с улыбкой встретила даоска в короне-фужун9, желтой юбке и с фиолетовой накидкой-пибо на руках. Ее даосское облачение смотрелось несколько вызывающе.
- Затычки из синего шелка — это ритуальный элемент, известный как чун-эр (充耳, chōng’ěr), что буквально означает «наполняющие уши». Чун-эр — это две декоративные подвески (обычно из шелковых нитей с бусинами из яшмы или нефрита), которые крепятся к боковым сторонам короны и свисают прямо напротив ушных раковин. В конфуцианской традиции эти «затычки» имели глубокий философский смысл для правителя. Они напоминали императору, что он не должен слушать сплетни, наговоры, лесть и пустые речи. Правитель должен слышать только истину и важные государственные донесения, «затыкая уши» для всего остального мира. Как и подвески перед глазами (которые мешают смотреть по сторонам), чун-эр призывали к самоконтролю и мудрости. В тексте фраза «вовсе были лишь украшением» — это ироничное замечание. Оно подчеркивает, что герой лишь формально соблюдает ритуал, но на деле не следует принципам мудрого и сдержанного правителя. ↩︎
- Дадай (大带, dàdài): Широкий шелковый кушак, который завязывался поверх платья.
↩︎ - Ослепить собачьи глаза (闪瞎狗眼, shǎn xiā gǒu yǎn) — образное выражение, означающее поразить своим блеском или превосходством тех, кто смотрит свысока или завидует. ↩︎
- Цяо-го-гун (Qiáo guó gōng, 谯国公) — это титул государственного гуна (герцога) области Цяо, один из высших аристократических титулов империи Тан. ↩︎
- Как же случилось это несчастье (如何不淑, rú hé bù shū) — стандартная ритуальная фраза соболезнования. ↩︎
- Цзи-сан (稽颡, jǐsǎng) — это самый глубокий и скорбный вид поклона. Это коленопреклоненный поклон, при котором человек касается лбом земли и не поднимает головы в течение некоторого времени. Буквально это означает «биться лбом о землю». Этот поклон использовался почти исключительно во время траура по родителям или государю. Считалось, что от горя человек не может держать голову прямо. Также этот жест применялся как акт глубочайшего раскаяния или смиренной просьбы перед вышестоящим (например, императором), когда человек признавал свою ничтожность или огромную вину. ↩︎
- Бросать камни в того, кто упал в колодец (落井下石, luò jǐng xià shí) — совершать подлый поступок, причиняя еще больший вред человеку, находящемуся в беде. ↩︎
- Ду-де (кит. 度牒, dùdié) — это официальное государственное удостоверение (грамота), дающее право на монашеский статус. ↩︎
- Корона-фужун (芙蓉冠, fúróng guān) — это изысканный головной убор, по форме напоминающий распускающийся цветок лотоса (фужун). Статусная даосская корона, которую имели право носить только высокопоставленные наставники или женщины из императорской семьи, принявшие монашество. Лотос в даосизме олицетворяет чистоту, бессмертие и выход за пределы мирской суеты. Такие короны изготавливались из позолоченного металла, нефрита или ценных пород дерева.
↩︎
