Под большой ивой внутри ограды две гончих, звонко тявкая и рыча, оспаривали друг у друга кость; Ян Синьчжи и хуцзи Фэньдуй стояли вместе, о чем-то переговариваясь и смеясь, в полной гармонии.
Они были гостями в доме семьи Пэй, и Фэньдуй более не нужно было носить вэймао, чтобы скрывать лицо и фигуру; она просто уложила волосы, не втыкая в них никаких украшений. Миниатюрная, она стояла рядом с Ян-жоута, не отрываясь смотрела ему в лицо и слушала, что он говорит, а ее белоснежный лик был полон восхищения и радости.
Ли Юаньгуй сидел, скрестив ноги, у оконного парапета на втором этаже; он некоторое время молча смотрел вниз на своих слуг, затем вздохнул и перевел взгляд на широкую дорогу за стеной усадьбы, на зеленеющий лес и катящиеся воды Вэйхэ.
Этот двухэтажный дом выглядел несколько ветхим, в последнее время ему не хватало ремонта, но в целом он был построен по самой модной в Чанъане модели. Оконные панели на втором этаже можно было снять со всех четырех сторон, и тогда летом он превращался в продуваемую прохладную беседку; под карнизом вешали бамбуковые шторы, которые защищали от чужих глаз и позволяли хозяину любоваться окрестностями и дремать, видя долгие сны.
Шел ранний второй месяц весны, наверху веял прохладный ветерок. Хозяин Пэй Люйши пригласил Ли Юаньгуя подняться; они сняли только южную оконную панель и теперь сидели друг против друга, пробуя чай и греясь на солнце.
Да, пробуя чай.
Ли Юаньгуй с напряженным лицом наблюдал, как Пэй Люйши хлопочет над грудой коробочек, кувшинов, горшков и чаш на столике. Тот достал темную, твердую как камень вещицу, назвал ее «ча», принялся стучать по ней, долбить, отламывать и растирать, а рядом уже расставил соль и имбирь, ожидая момента, чтобы добавить их внутрь. Сяотун на полу раздувал печь, чтобы вскипятить воду; Ли Юаньгуй предпочел бы, чтобы в котелке грелось вино. Чем терпеть это «шуй-э», он бы с бо́льшим удовольствием выпил молодого зернового вина, сваренного здесь же, в поместье Пэй.
Он был северянином, человеком образованным и слышал о странном пристрастии южан варить сухие древесные листья и пить эту горькую воду каждый день. Пэй Люйши, сопровождая своего отца в изгнании, перенял тамошние обычаи и по возвращении в Чанъань всеми силами пытался втянуть У-вана в это дело, уговаривая «отведать его мастерства». По совести говоря, это была попытка угодить и выразить расположение, но Ли Юаньгую хотелось лишь пнуть печь и стол, и громогласно взреветь:
— Живо ищи мою сестру! К чему тратить здесь время попусту!
Но ему оставалось только терпеть. Вчера вечером он уже и пинал, и ревел — все без толку.
Вчера с наступлением темноты в главный зал наконец привели того самого управляющего по фамилии Чжан. Это был крепкий старик лет пятидесяти с крупными руками и прямой спиной; он говорил с сильным акцентом, был разгневан и на приказ хозяина «помочь Шисы-лану в поисках человека» ответил резким отказом:
— …Прошлой зимой была засуха, сейчас земля едва отошла, к тому же выпал дождь со снегом. Для пахоты ни волов не хватает, ни людей, каких еще хужэней вам искать! Вы, молодежь, только и знаете, что чашку держать да есть, в высоких покоях спать, а в полевой работе ни черта не смыслите, только языками болтать горазды! Ежели сейчас время для посева упустим, к осенним холодам все с голоду подохнем!
Ли Юаньгуй и Пэй Люйши объясняли, спорили, угрожали и пугали, вновь и вновь растолковывая, как важно поскорее найти «девушку из дома Хань, похищенную хужэнь», но старик Чжан оставался совершенно непоколебим:
— …Третьего дня воды Цзинхэ поднялись, размыли западные ворота Саньсяньчжа, велели мне послать пять крепких мужиков на ремонт, а людей-то нет, пошли только трое; у Лю Шиу канаву еще осенью забило, он поленился, до морозов не прочистил, теперь вода не идет, я уж и топал, и ругался, у него баба сама с лопатой на канал вышла! В хозяйстве заготовили тридцать телег навоза, надо удобрить тридцать шесть му земли, а вывезти не на чем, сегодня только десять му с половиной осилили! Срок-то какой уже, ежели до плуга не удобрим, вся зимняя работа псу под хвост!
— …Что говорите? Пфу! Людей и впрямь нет! Вы только про пахоту и знаете, а тут дела посерьезней! Сперва навоз положи, разровняй, потом волы плугом перевернут; весеннюю пашню глубоко вести нельзя, мелко надо гряды выводить, а следом сразу боронить да укатывать. Ежели плотно не закрыть, ветер поднимется, земля внизу в пыль высохнет, сколько семян ни сыпь — не взойдут!
— …Перед севом каждый му земли разве не надо пять-шесть раз вспахать да семь-восемь раз укатать? Как весеннюю засуху выстоять? Три цуня воды под мотыгой1! Я ж и говорю, не понимаете вы, и семя зерновое не абы как бросают: на черных да тощих землях сперва грубое семя идет, на высоких да белых землях — позже сеять надо; как пройдет Ханьши да поедим вязовых семян — тогда и доброе зерно в ход пойдет, а опосля бобы, масличный лен, просо и чумизу — всё по-разному, и за всем глаз да глаз нужен!
— …И это я только про хлеб говорю, а наша усадьба к городу близко, мы каждый год большие огороды под овощи держим, с них выгоды в десять раз больше, чем с зерна. А огород еще больше трудов требует: один му огорода — что десять му пашни! Вчерась только отправил десяток человек на западный огород сеять мальву и латук. Рассада репы, что зиму стояла, уже поднялась, ежели в эти день-два в землю не пересадить — вмиг померзнет! В восточном огороде еще бахчу править надо, белые и мелкие бобы сажать, а я голову ломаю, где людей взять?
— …В такую пору везде рабочих рук не хватает, не только в наших владениях! Вон на востоке, в усадьбе какого-то сянгуна, всё пусто, приглядеть некому, бог весть как амбар занялся — в один миг огнем спалило всё, что годами копили, грех-то какой! В это время кто ж людей выделит, чтоб вам какого-то никчемного человека искать!
После долгих уговоров, когда все средства — и ласка, и угрозы — были исчерпаны, управляющий Чжан наконец пообещал: «Как догляжу за огородами, пойду разузнаю для вас», и, ворча, удалился. Перед уходом он еще предупредил Ли Юаньгуя и его слуг: «Сами почем зря не выспрашивайте, эти хушан народ тертый, ежели чужак их спугнет — тогда и вовсе правды не добьешься».
Поэтому Ли Юаньгую пришлось отослать двух слуг обратно во дворец Даань за вестями, а самому вместе с Ян Синьчжи и Фэньдуй остаться в доме господина Пэя и ждать. Он спрашивал Пэй Люйши:
— Что это за управляющий Чжан? Характер и спесь такие, будто он вана убил, трон спас или мятежников собственноручно пленил?
Пэй Люйши горько усмехнулся и ответил:
— Этот человек — всего лишь местный старейшина. Слышал я, что в молодые годы он воевал, но никакой выгоды не получил, ныне лишь числится на какой-то мелкой должности, не имея настоящего ранга. От природы у него такой прямой и резкий нрав, зато в хлебопашестве он мастер. Ежели Шисы-лан желает упрекнуть меня в том, что я распустил слуг и нарушаю порядок подчинения, я не стану оправдываться, но, увы, на то есть причины…
Вдоль канала Вэйбэй Байцюй тянутся тучные поливные земли, густо застроенные усадьбами императорской родни и знати. В годы Удэ, когда Пэй Цзи был в зените славы, ему также пожаловали здесь огромные угодья. В начале Чжэнгуань род Пэй пришел в упадок, поспешно покинул столицу и отправился в изгнание; влияние растаяло, срочно понадобились деньги, и эти земли за короткий срок были по дешевке прибраны к рукам новыми выдвиженцами. В итоге лишь несколько поместий под началом управляющего Чжан остались за семьей Пэй.
Когда род Пэй был в силе, никто из хозяев — ни старых, ни молодых — и слыхом не слыхивал об этом человеке. Он не показывал горы и не выказывал воду2, не получал и особых милостей. Но когда дом Пэй постигла беда, этот старик, видя, как другие усадьбы одна за другой меняют владельцев, возмутился; сказал, что «это не по чести, по разбитому барабану бьют все», и упрямо давал от ворот поворот многим желающим ограбить во время пожара. Так он сохранил для семьи Пэй пристанище в окрестностях столицы.
Именно поэтому брат и сестра Пэй, приехав в поместье Сяньяна, относились к старому управляющему с великим почтением, не взирая на различие между господином и слугой, между лян и цзянь. Если тот упрямился и не хотел искать человека для Ли Юаньгуя, у них не было способа принудить его — старик пользовался в округе огромным авторитетом, и даже уездные власти считались с ним.
Ли Юаньгуй рассудил, что и сам не хочет раздувать дело, к тому же лучшего способа найти сестру действительно не было. Ему пришлось подавить гнев и остаться в поместье Пэй, ожидая ответа от управляющего Чжана.
Из котла поплыл легкий горьковатый аромат: «чатан» Пэй Люйши был готов. Он умело перелил его в цинцы-пин, затем наполнил две цинцы-чжань на столе более чем наполовину коричневым отваром3 и, улыбаясь, гостеприимно предложил:
— Ваше Высочество, прошу, отведайте.
«Я же не болен, с чего мне пить это снадобье…» — печально вздохнул про себя Ли Юаньгуй, но, не желая обижать хозяина пренебрежением к его доброте, взял чашу и поднес к губам. Чувствуя, что отвар очень горячий, он сначала подул, чтобы остудить его, и осторожно сделал крохотный глоток.
Как и ожидалось — горько, мутно и трудно проглотить. Ли Юаньгуй тут же с покачиванием головы поставил чашу на место, показывая, что долг вежливости исполнен.
Пэй Люйши лишь улыбнулся и с видимым удовольствием стал пить горький чай, ведя с Ли Юаньгуем праздную беседу. Он родился в Хэдуне, вырос в столице и поначалу тоже не привык к чаю. Когда несколько лет назад он последовал за отцом в ссылку в Цзинчжоу, на его плечи легло множество забот и трудностей, и каждый день он чувствовал себя в крайнем изнеможении. Его супруга, общаясь с местными чиновными семьями, первой научилась пить и варить чай, а вернувшись домой, стала подавать его мужу. Пэй Люйши постепенно постиг освежающую пользу этого настоя из древесных листьев, пристрастился к нему и теперь не мог прожить без «этого господина» и дня.
— Ваша фужэнь и вправду добродетельна, — похвалил Ли Юаньгуй и вновь спросил: — Она не прибыла вместе с вами, чтобы проводить мою невестку?
- Три цуня воды под мотыгой (锄头底下三寸水, chútóu dǐxià sān cùn shuǐ) — земледельческая пословица: тщательное рыхление почвы сохраняет влагу, заменяя полив. Три цуня – около 10 см. ↩︎
- Не показывать горы и не выказывать воду (不显山不露水, bù xiǎn shān bù lù shuǐ) — скрывать свои таланты, возможности или статус, оставаться в тени. ↩︎
- …«чатан» Пэй Люйши был готов. Он умело перелил его в цинцы-пин, затем наполнил две цинцы-чжань на столе более чем наполовину коричневым отваром. Эти термины описывают традиционную чайную церемонию того времени, которая сильно отличалась от современного заваривания листьев.
Чатан (Chatang): Буквально — «чайный отвар» или «чайный суп». В эпоху Тан чай не просто заваривали кипятком, а варили. В котел добавляли растертый в порошок чайный брикет, соль, а иногда имбирь, цедру или мяту. Получался густой, насыщенный напиток, который по консистенции и цвету напоминал бульон или отвар (отсюда и коричневый цвет).
Цинцы-пин (Qingci-ping): Кувшин или бутыль из селадона (зеленоватого фарфора).
Цинцы — знаменитый «фуцзяньский» или «юэский» фарфор с характерной глазурью цвета морской волны или бледного нефрита.
Пин — сосуд с узким горлышком, ваза или кувшин.
Цинцы-чжань (Qingci-zhan): Пиалы из селадона.
Чжань — это неглубокая, широкая чаша (пиала) без ручки.
В те времена считалось, что именно в зеленоватых чашах («цинцы») коричневый или розовый отвар чая выглядит наиболее эстетично. ↩︎
