В конце четвертого месяца девятого года Чжэнгуань войска Тан, совершавшие поход по Западному морскому пути, одержали великую победу.
Жэньчэн-ван Ли Даоцзун разгромил основные силы Туюйхуня у Кушани, и Мужун Фуюнь, предав степь огню, бежал в великую песчаную пустыню Дашаци во главе легкой конницы личной охраны. Посовещавшись с военачальниками, Дай-го-гун Ли Цзин разделил армию на два пути. Сам он вместе с Сюэ Ваньцзюнем и Ли Далянем отправился по северной дороге. Одерживая победу за победой при Нюсиньдуе, Чишуйюане и горе Маньтоушань, они обезглавили знатных ванов Туюйхуня и захватили в качестве трофеев несметные стада скота для пропитания войска. К моменту отправки извещения о победе — лубу — северная колонна уже преследовала Фуюнь-кэханя в направлении Ухая. Хоу Цзюньцзи и Ли Даоцзун, следовавшие южным путем, вступили в бой с основными силами под началом Тяньчжу-вана, также наголову разбили его части и, преследуя врага в необитаемых землях, захватили долину Лочжэньгу.
Когда лубу достигло столицы, это событие должно было стать поводом для великого ликования всей страны, достойным объявления всеобщей амнистии и устройства пиров, однако из-за кончины Тайшан-хуана повсюду соблюдался траур. Чиновникам и простолюдинам не подобало слишком открыто выказывать радость на лицах. Тем не менее многие ухитрялись переписывать текст победного донесения, передавали его из рук в руки, собирались вместе и с воодушевлением шептались, обсуждая новости.
В тот день Ли Юаньгуй в малом зале случайно подслушал долгое обсуждение государственных дел между государем и цзайсянами. Когда пришла весть о победе, Тяньцзы лично вышел встречать гонцов и больше не возвращался. Спустя долгое время вошли евнухи, подхватили Ли Юаньгуя под руки и отвели его, всё еще мучимого головной болью и головокружением, в малую хижину для траура подле зала Тайцзи, чтобы он мог оправиться от ран. Он жил не вместе с остальными братьями, но и не слишком далеко от них. Несколько братьев и племянников, с которыми он водил дружбу, изнывали от тоски, соблюдая траур в главном зале, и потому тайком пробирались к нему; именно они принесли весть о победе на Западном морском пути.
Несколько раз перечитав текст, Ли Юаньгуй вместе с братьями восхитился искусством Яоши-гуна вести войну и непобедимой мощью армии Великой Тан, но больше ему сказать было нечего. Да и что он мог сказать? Что всей душой мечтает сейчас служить в войске Дай-го-гуна, и пусть бы его тело завернули в конскую шкуру1, он бы не раскаялся — ведь это куда лучше, чем ныне быть преступником перед семьей и государством?
Желание покончить с собой, возникшее, когда он впервые прибыл в зал Тайцзи, чтобы проститься с Тайшан-хуаном, уже почти угасло. В его сердце остались лишь слова: «положиться на волю Неба и судьбу». Пролежав в хижине несколько дней, когда рана на голове начала затягиваться, и он смог яснее мыслить, два евнуха отвели его в небольшую комнату к западу от зала Тайцзи.
Хуанди ждал его, сидя на ложе со скрещенными ногами. Его голова была обернута грубой пенькой, на нем было траурное одеяние, а на коленях лежала бамбуковая трость — он соблюдал тот же устав, что и сам Ли Юаньгуй. Привыкнув видеть его в черной шапке и охристо-желтом халате, всегда бодрым и подтянутым, Ли Юаньгуй не сразу приноровился к этому облику: государь сверху донизу казался обклеенным пеньковыми ошметками и бумагой с необработанными краями.
Помимо невзрачной одежды, на лице Тяньцзы лежала печать глубокой усталости, а темные круги под глазами стали еще заметнее. Соблюдение траура и плач — дело крайне изнурительное: питаться лишь неочищенным рисом, спать на соломенной циновке, в строго отведенное время рыдать перед покойным… Спустя первые несколько дней мало кто способен выдавить из себя хоть каплю слез. А если вспомнить о запахе, исходящем от гроба в жаркую пору, и о множестве людей, которым запрещено мыться и которые вынуждены тесниться в зале днем и ночью, об этом и вовсе лучше не упоминать.
Однако, несмотря на утомление, поза императора была расслабленной. Он лениво опирался на подлокотник, обхватывающий пояс, и, чуть приподняв голову, отрешенно смотрел на выход из зала. Когда братья виделись в последний раз на башне ворот Сюаньу, Ли Юаньгуй чувствовал тревогу и ярость императора: тот был холоден и после пары фраз пустил в ход кулаки… Сейчас же он выглядел куда спокойнее.
Победа над Туюйхунем явно уняла тревогу императора, а кончина Тайшан-хуана… хоть она и заставила его перенести некоторые тяготы, в конечном счете устранила одну из переменчивых величин. По крайней мере, отныне со стороны дворца Даань не поднимется никаких бурь.
К удивлению Ли Юаньгуя, позади отца стоял хуантайцзы Ли Чэнцянь. Внуки соблюдают по деду траур на одну ступень легче, поэтому он был облачен в цишуай — одеяние из пеньковой ткани с подшитыми краями. Он стоял, сложив руки, с крайне серьезным лицом, — смотрел на нос, а носом на сердце2.
Когда церемония приветствия была окончена, император, заметив, что Ли Юаньгуй во все глаза смотрит на тайцзы, любезно пояснил:
— Покойный государь оставил этот мир, и хотя в его предсмертном указе сказано, что чжэнь должен по-прежнему ведать государственными делами, это в конечном счете не соответствует долгу сяо. В течение двадцати семи дней чжэнь будет соблюдать шань-куай, поэтому все дела передаются тайцзы для управления страной, и только в случае чрезвычайных военных или государственных нужд следует подавать отчет.
Император желал снискать славу сыновней почтительности и полностью посвятить себя бдению у гроба, временно поручив сыну бразды правления. Хотя подобные примеры уже встречались, Ли Юаньгуй всё же был немного удивлен. Эта мера показывала, что император ценит старшего сына и доверяет ему, но, насколько он знал, в последнее время Ли Чэнцянь часто совершал ошибки и шел наперекор родителям, за что Тяньцзы сурово отчитывал его. Отношения между отцом и сыном были напряженными и холодными.
Похоже, перед лицом великих событий обиды между отцом и сыном вмиг растаяли, как лед… В конце концов, они — настоящая семья.
— Когда пришла скорбная весть о Тайшан-хуане, чжэнь не было во дворце, — голос Тяньцзы звучал с оттенком грусти. — Чэнцянь находился во дворце Личжэнь. Услышав весть вместе с матерью, хуанхоу от невыносимой боли внезапно лишилась чувств из-за приступа болезни ци, и во дворце воцарилась суматоха. В то время тайцзы действовал без малейших ошибок, хм…
На молодом лице Ли Чэнцяня на мгновение промелькнула искра радости.
Даже Ли Юаньгуй знал, что Тяньцзы безмерно баловал младших детей, рожденных хуанхоу, но к законному первенцу с малых лет был крайне строг и редко проявлял благосклонность. То, что он удостоил его такой похвалы в лицо, было величайшей наградой. Видимо, в той неразберихе Ли Чэнцянь распорядился всем настолько удачно, что оба родителя остались довольны и решили доверить ему управление страной на период глубокого траура императора.
— Шисы-ди, то, что ты совершил во дворце Даань, — преступление, не знающее прощения, — император сразу перешел к причине, по которой призвал Ли Юаньгуя. — Хоть «восемь правил» и предписывают учитывать родство и знатность, и чжэнь знает, что у тебя не было умысла сеять смуту и желает тебя защитить, последствия слишком велики, чтобы просто закрыть на это глаза. Однако сейчас есть возможность искупить вину заслугами и приложить силы для обустройства Сиюя во славу нашей Великой Тан.
Ли Юаньгуй внезапно вскинул голову, едва веря своим ушам. Неужели его удача настолько переменилась?
— Подробности тебе изложит Чэнцянь, — Тяньцзы нахмурился. — Чжэнь скажет тебе лишь одно: побольше думай о том, кто ты такой, и совершай добро ради блага своих близких.
Сказав это, он поднялся и вышел. Должно быть, возвращался в зал Тайцзи, чтобы продолжить демонстрацию безупречной сыновней почтительности, сидя на соломе. Ли Юаньгуй и Ли Чэнцянь склонились в земном поклоне, провожая его. Еще не успев поднять головы, Ли Юаньгуй услышал за порогом намеренно приглушенный голос Тяньцзы:
— Подготовили лошадей?.. Глупцы! Кто велел вести Тэншуанбая? Хотите привлечь внимание?.. Где простая повозка у ворот?..
И плохие кони, и простая повозка… Куда он собрался? Судя по голосу, вовсе не в соседний зал Тайцзи… Ли Юаньгую смутно показалось, будто император использовал разговор с ним лишь как предлог, чтобы вырваться от гроба, а все важные дела переложил на плечи сына, сам же под этим прикрытием вознамерился куда-то улизнуть.
Он повернулся и взглянул на Ли Чэнцяня. Тайцзы, закатив глаза к небу, застыл с таким выражением лица, будто хотел высказать всё, что думает, но не смел. Дядя и племянник вновь обменялись приветствиями и сели; ни у кого не было желания поминать старые обиды. Ли Чэнцяню не хотелось тратить лишних слов, и он сразу начал:
— Шисы-шу, должно быть, уже во всех подробностях знает о великой победе над Туюйхунем, так что не буду повторяться. Наша империя и государства Сиюя вели переговоры о союзах хэцинь, и теперь, когда мощь нашего небесного воинства повергла иноземцев в трепет, желающих просить о таком браке становится всё больше. Чжушан и хуанхоу рассудили…
— Моя Семнадцатая сестра юна и слаба, она часто болеет и не может отправиться в чужие земли ради хэцинь! — Ли Юаньгуй поспешно перебил тайцзы, сразу отвечая отказом.
— Пах! — Ли Чэнцянь ударил ладонью по ложу и в гневе воскликнул: — Имей же уважение! Дай договорить!
— Ваш слуга виноват, — Ли Юаньгуй поклонился, прося прощения. — Но сказанное мною — правда. Если Тяньцзы велит мне отправить сестру к иноземцам, я скорее умру, чем исполню указ!
Над его головой Ли Чэнцянь презрительно хмыкнул, и в его голосе зазвучал вызов:
— Значит, даже под страхом смерти не желаешь отправлять сестру в хэцинь? А что, если я скажу, что её можно оставить в столице, но только если Шисы-шу сам отправится исполнить одно дело в замен, согласишься ли ты?
— Согласен, даже если придется встретить десять тысяч смертей! — тут же отозвался Ли Юаньгуй. Всё равно он сейчас — приговоренный к смерти за мятеж, что может сделать его положение еще хуже?
— Хорошо. Тогда решено, — Ли Чэнцянь холодно улыбнулся. — Я доложу чжушану, что Шисы-шу добровольно желает отправиться в Гаочан для хэцинь и берет на себя все тяготы споров в совете, чтобы убедить чиновников. Когда пройдут три седмицы по Тайшан-хуану, гуажэнь3 созовет придворных чиновников и прилюдно обсудит этот указ. Шисы-шу, можешь начинать готовиться.
- Завернуть тело в конскую шкуру (馬革裹屍, mǎ gé guǒ shī) — погибнуть на поле боя и быть там же похороненным. ↩︎
- Смотреть на нос, а носом — на сердце (眼觀鼻鼻觀心, yǎn guān bí bí guān xīn) — сохранять полную невозмутимость и сосредоточенность, отрешившись от внешнего.
↩︎ - Гуажэнь (寡人): Буквально — «Единственный» или «Одинокий человек». Это специфическое самоназвание китайских правителей. ↩︎
