Шичжун Вэй Чжэн восседал прямо напротив него; сжимая ху, он хранил молчание, и по его лицу невозможно было понять, гневается он или радуется. Сказать по правде, мнение шичжуна Вэй в корне расходилось с позицией Хунлу: он одобрял выезд циньвана за заставу, но имел возражения касательно самой кандидатуры циньвана. Слушая спор Ли Юаньгуя и Гао Бяожэня, Вэй Чжэн не обнаруживал своих мыслей; вероятно, он полагал, что помогать любой из сторон сейчас неуместно, а потому предпочел просто помалкивать.
Чиновники Хунлу отступили, исчерпав красноречие. По правде говоря, судя по лицу Гао Бяожэня, он всё еще сомневался в доводах Ли Юаньгуя, но не мог же он прямо в лицо бросить ему: «Мальчишка, ты просто хвастаешь и пускаешь пыль в глаза». Настала очередь Далисы.
Едва Ли Юаньгуй увидел бесстрастное, плоское лицо Сунь Дали, как тут же смущенно опустил голову, приготовившись покорно выслушивать нравоучения. Он не мог опровергнуть ни одно из обвинений в нарушении морали и заговоре, которые предъявлял ему Сунь Дали, ведь всё это он собственноручно изложил в покаянной записке на башне ворот Сюаньу.
Вообще-то, подавать жалобы на титулованных особ входило в обязанности Юшитай, но дело это было тайным и хлопотным, к тому же Тяньцзы полуоткрыто покровительствовал своему брату. Главы Юшитай и прочие были только рады предоставить ведение дела Сунь Фуцзя, известному своей прямотой, а сами лишь поддакивали ему. Ли Юаньгуй также твердо решил не сопротивляться и принимать удары; опустив голову, он молча слушал поношения, выбирая моменты, когда Сунь Дали прерывался, чтобы перевести дух, дабы смиренно признать вину. Он ждал, пока тот исчерпает весь запас бранных слов, чтобы затем повернуть разговор в сторону «искупления вины заслугами».
Чего он не ожидал, так это того, что на помощь придет подкрепление.
И этим подкреплением оказался хуантайцзы Ли Чэнцянь, с которым у него всегда было несовпадение восьми иероглифов1.
Дождавшись, пока Сунь Фуцзя перечислит, сколько именно статей «Закона о самовольных действиях» нарушил Ли Юаньгуй, тайцзи вставил слово:
— Сунь-гун, постойте. Гуажэнь не ведал, что У-ван нарушил прочие законы, однако в расследовании дела о заговоре тайфэй Инь и её брата он участвовал, исполняя повеление Дунгуна. И если из-за этого он по ошибке поверил людским наветам и попал в ловушку, то и на гуажэне лежит часть ответственности.
«Что? Когда это я получал приказ тайцзы расследовать дело Инь-дэфэй и её брата…» — Ли Юаньгуй вытаращил глаза на племянника, но, к счастью, самообладание не покинуло его, и он не вскрикнул от удивления. Сунь Фуцзя тоже был поражен; на мгновение замешкавшись, он глухо спросил:
— У-ван исполнял приказ тайцзы? Почему же прежде об этом никто не упоминал?
— Меня никто не спрашивал, — Ли Чэнцянь невинно развел руками. — Что же до У-вана… Шисы-шу, я знаю, что ты благороден и не желал втягивать гуажэня, но подобные вещи незачем скрывать. По высочайшему указу я временно ведаю делами дворца Даань. Узнав, что поведение брата и сестры Инь стало подозрительным, я велел вам провести дознание. Это светлый и праведный путь, о чем же тут молчать? Это во-первых. Во-вторых, те иноземные мятежники, что вступили в сговор с У-ваном и выдавали себя за подосланных Туюйхунем убийц… Согласно проведенному гуажэнем расследованию, доказательств тому крайне мало, а потому о личности тех людей не стоит делать поспешных выводов.
— ??? — Ли Юаньгуй временно перестал понимать смысл слов тайцзы и лишь стоял с разинутым ртом, слушая, как уверенно и непринужденно рассуждает Ли Чэнцянь. Оказалось, что во время ночной смуты во дворце Даань стражники не сумели взять ни одного убийцу живым. Позже, осматривая тела убийц и несколько раз обыскав дворец, они так и не нашли того шестнадцатилетнего вана Туюйхуня, о котором Ли Юаньгуй упоминал в показаниях. Сансай таинственным образом исчез. Таким образом, судить о личности и происхождении той шайки можно было лишь по словам Ли Юаньгуя и Ян Синьчжи. Однако нашелся еще один свидетель, чьи показания изрядно отличались от слов У-вана.
— Есть один шанху по фамилии Ань. Он и его сын Душэнь были глубоко втянуты в это дело. Сын погиб, а некий Ань был схвачен великим генералом Чэн Яоцзинем и до сих пор находится под стражей, — неспешно проговорил Ли Чэнцянь. — Этот Ань лично признался, что сын Тяньчжу-вана из Туюйхуня вовсе не приезжал в столицу, и У-ван был обманут теми убийцами-ху. Что же до прочих обстоятельств, касающихся военных и государственных тайн, гуажэню пока не подобает их раскрывать.
Сановники внизу переглянулись. В голове Ли Юаньгуя долго гудело, прежде чем он пришел в себя и смог здраво рассуждать.
Если… если Ли Юаньгуй действительно сначала получил приказ тайцзы, а уже потом вступил в сговор с людьми, которые оказались не вражескими лазутчиками, а неизвестно кем, то тяжесть вины и впрямь значительно уменьшалась. Дело можно было представить как «опрометчивую неосмотрительность из-за обмана», а не как изначальный умышленный бунт. Вот только Ли Чэнцянь, внезапно решив выгородить Ли Юаньгуя этой ложью, и сам брал на себя часть ответственности — например, за «неумение разбираться в людях». Почему же Его Высочество тайцзы вдруг так переменился?
Ли Юаньгуй пристально смотрел на Ли Чэнцяня, и перед его глазами вдруг всплыла сцена — воображаемая, но живая и достоверная, будто увиденная наяву. Ему почудилось, как император наставляет старшего сына, держа его за ухо и поучая в лицо:
«Дело о том, чтобы твой Шисы-шу отправился за заставу ради хэцинь, поручаю тебе. В его бедах есть и твоя вина, так что разбирайся сам. Сумеешь ли ты убедить его пойти на это добровольно и заставить сановников одобрить этот брак — зависит от твоего таланта…»
Таланта и способностей Ли Чэнцяню было не занимать… Ему не хватало иного…
Благодаря внезапному маневру тайцзы ряды Далисы пришли в смятение. Ли Юаньгуй, собравшись с мыслями и куя железо, пока горячо, произнес много слов о раскаянии и желании омыть сердце и сменить облик. Он привел древние примеры: как Му-гун государства Цинь использовал Мэн Мина, как Со Лу из Поздней Хань заменил тайшоу в самопожертвовании, и как в свое время Тайшан-хуан сказал Дай-го-гуну Ли Цзиню, что «использовать человека за заслуги не так ценно, как дать ему искупить вину». Ли Чэнцянь подыгрывал ему со стороны, упоминая о статьях об искуплении наказания, а также добавив, что ссылка за три тысячи ли — это и так тягчайшая кара, и отправить У-вана в Сиюй служить государству не будет считаться нарушением закона из личных пристрастий.
Их союз дяди и племянника принес неожиданные плоды. Сунь Фуцзя, недолго посовещавшись вполголоса с чиновниками Юшитай и Далисы, объявил: «Мы должны вновь изучить свитки дела для тщательного разбирательства», — и временно признал поражение в этой схватке.
Теперь у Ли Юаньгуя остался лишь один противник — Вэй Чжэн.
Только он один.
Шичжун Вэй, будучи мужем незаурядным, не стал ждать атаки Ли Юаньгуя, а ударил первым, притом метил он во фланг. Поклонившись Ли Чэнцяню, он произнес:
— Сначала я поздравляю тайцзы. Несколько дней назад Шэншан созвал нас для беседы и показал собственноручно написанное тайцзы благодарственное письмо из Дунгуна, похвалив его за искренность слога и превосходное письмо. Мы, ваши слуги, с почтением прочли его. Рассуждения в нем о пути служения родителям и о сыновнем долге полностью согласуются с трудами древних мудрецов и нынешних ученых мужей, о чем и говорить не стоит. Но более всего меня восхитило то, что Ваше Высочество смогли глубоко постичь истинное намерение государя-отца — нести просвещение и любовь к людям, смогли умерить себя и проявить почтение к низшим, восхваляя милосердное правление и настаивая на сохранении покоя, дабы дать народу передышку. В этом залог вечного преемства государства и долгого мира. Прошу тайцзы принять мои поздравления.
Стоило ему первым совершить поклон, как и прочие сановники в зале поспешили встать со своих мест и пасть ниц; Ли Юаньгуй не мог стать исключением. Подняв голову после поклона, он заметил на лице Ли Чэнцяня тень неловкости. Вэй Чжэн этим ходом вознес его на пьедестал: раз было объявлено, что тайцзы «настаивает на сохранении покоя и дает народу передышку», тот более не мог выступать за начало раздора с Гаочаном.
Ли Юаньгуя же занимало другое. Он не знал, какое именно благодарственное письмо Ли Чэнцянь поднес отцу, но Тяньцзы был так восхищен, что не удержался и выставил его напоказ перед приближенными сановниками, дабы похвастаться… Среди наставников Дунгуна предостаточно знаменитых ученых и конфуцианцев того времени, им не составило бы труда составить изящный текст, изобилующий цитатами. Однако если бы дело было лишь в пышных фразах, император, видавший виды, не пришел бы в такой восторг, тем более что до этого он всё еще гневался на тайцзы.
Неужели в Дунгуне появился новый советник? Чувствуется, что в последнее время их действия обрели иное направление…
— Что же касается поездки У-вана в Гаочан ради женитьбы на дочери рода Цюй, — Ли Юаньгуй заметил, что Вэй Чжэн избегает слов «хэцинь», «вхождение в семью жены» и даже не упоминает титул «гунчжу», — то я смею спросить У-вана: вы добровольно вызвались отправиться в эти дикие края, но чего вы на самом деле добиваетесь? Мне известно, что У-ван с юности обладал великими стремлениями, искусен в стрельбе из лука и верховой езде, а его воинское мастерство превосходит обычное. Должно быть, выходя за Юймэнь, вы поклялись явить мощь в пустынях и, подражая Фу Цзецзы из династии Хань, не возвращаться, пока не истребите Лоулань?
Фу Цзецзы был великим полководцем времен ханьского Чжао-ди. Из-за того что царства Сиюя — Цюцы и Лоулань — объединились с сюнну, убивали ханьских послов и грабили имущество, он, по приказу великого генерала Хо Гуана, отправился в Лоулань с золотом и шелками. Во время пира он заколол правителя Лоулани и возвел на престол другого вана, бывшего заложником в Хань, за что получил титул Иян-хоу. Приводя это историческое сравнение, Вэй Чжэн не только ставил под сомнение намерения Ли Юаньгуя, но и иронизировал над императором и тайцзы.
К счастью, Ли Юаньгуй был к этому готов. Шаг первый: он почтительно приложил руку ко лбу и пал ниц — в сердце вдруг мелькнула нелепая, горькая мысль: «Вот бы так же кланяться тестю на свадебном обряде». Этим великим ритуалом он сбил спесь с шичжуна Вэй. Шаг второй: он начал горько сокрушаться и корить себя, выражая раскаяние за прежнее легкомыслие и гордыню. Он мимоходом привел примеры участи не имевших добродетели императорских братьев прошлого: Хуайнань-вана и Лян Сяо-вана из Ранней Хань, Гуанлин-вана, Чу-вана Ина и Лян Линьчуань-вана из Поздней Хань, выказывая перед ними трепет, самокритичность и безграничный страх.
Он тоже тут же применял то, чему только что научился, и примером ему, разумеется, служил старший брат — Его Величество хуанди. Ожидая, что старики примутся ссылаться на каноны и опираться на классику в своих увещеваниях, он решил первым прочесть каноны и провозгласить классические догматы. Сказав всё за противника, он избавлял себя от лишних слов, а главное — мог появиться там, где не ждут, и подавить их дух. Лишившись своих привычных речей, дажу и высшие сановники часто замирали с открытыми ртами, не успевая вовремя среагировать. В лучшем случае они добавляли пару наставительных фраз вроде: «Раз уж ты и сам это знаешь, то должен извлечь урок и хорошенько поразмыслить над собой», — и на этом дело заканчивалось.
Однако шичжун Вэй постоянно находился подле государя и лично прошел через сотни сражений, так что его нельзя было сравнить с обычными советниками. Едва Ли Юаньгуй закончил речь и совершил ряд поклонов, Вэй Чжэн спокойно поклонился в ответ и, ухватившись за нить разговора, спросил:
— У-ван искусен в каноноведении и изящной словесности, я, Вэй, восхищен. Однако У-ван только что ответил хунлу Гао, заявив, что не останется надолго в Гаочане в качестве заложника, а также не намерен сдерживать гнев и проглатывать обиды или жить под чужой изгородью, но применит свои способы, чтобы забрать супругу и вернуться. Правитель Гаочана питает глубокую любовь к своей дочери; если из-за этого он начнет войну с нашей Великой Тан, неужели У-вану будет всё равно? Или же У-ван опасается, что пограничные конфликты не возникнут и не представится случая совершить подвиги на поле брани?
Хотя этот вопрос был острым и колким, он всё еще укладывался в рамки тех древних текстов, что заучил Ли Юаньгуй. Ему оставалось лишь изложить еще одну порцию великих истин: что-то вроде «рожден в глубоких покоях дворца, и знания мои не простираются далеко, во время каждой трапезы думаю о трудностях сева и жатвы, надевая каждую одежду, помышляю о тяготах прядения и ткачества», или «государство опирается на народ как на основу, а для человека пища — это жизнь. Если злаки и просо не созреют, то миллионы простолюдинов не будут принадлежать государству», или «если оружие будет постоянно в движении, а земляные работы не будут прекращаться, то можно ли желать при этом не отнимать у земледельцев их время?». Словом, нужно было заверить, что покой и труд народа для него превыше всего, и он не станет самовольно затевать войну.
Но едва слова «глубокая любовь к своей дочери» коснулись его слуха, у него внезапно пропало всякое желание цитировать книги. Встречный вопрос сам собой сорвался с его губ:
— Неужели в мире и вправду есть отцы, которые так любят своих дочерей? Чтобы позволить любимой дочери долго оставаться в родном доме, не возвращаясь к мужу, и ради этого не побояться столкнуться в битве с великой державой? Что же это за великая отцовская милость? Юаньгуй молод и невежествен, надеюсь, Вэй-гун наставит меня.
- Несовпадение восьми иероглифов (八字不合, bāzì bùhé) — идиома, означающая полную несовместимость людей (основано на гадании по дате и времени рождения).
↩︎
