Высокий нос, глубоко посаженные глаза, вьющаяся борода и густые усы, объемистое брюхо и лицо, расплывшееся в улыбке. В зале для гостей обители Цзысюй, пережидая дождь, коротал время не кто иной, как Кан Суми — сабо сяньцы из квартала Бучжэн, с которым они не виделись уже несколько месяцев.
Едва Ли Юаньгуй со слугой вошли в зал, старый хушан поспешил подняться им навстречу. Сложив руки в приветствии, он с улыбкой спросил: «Даван?», изъясняясь на ханьском языке с тяжелым сычуаньским акцентом. Оказалось, он и сам лишь недавно вернулся из западных земель — Шу и Лун — и только по прибытии в столицу узнал, что оставленный им управляющий Ань Сань с сыном и тот маленький туюйхуньский мальчишка натворили дел. Теперь он, как и Ли Юаньгуй, пребывал в крайнем смятении, хлопоча через старого друга Чай Шао и других знакомых, чтобы загладить вину и избежать наказания.
Принимавшая гостей даоска Цзинсюань велела слугам принести полотенца и горячую воду. Поскольку посторонних в зале не было, Ли Юаньгуй не стал церемониться и сразу спросил Кан Суми:
— Каково же на самом деле положение твоего племянника Сансая?
Старый хушан принялся сокрушаться, взывая к самим небесам:
— Во всем виноват мой брат из города Фуси, язык у него без костей!
У Кан Суми было немало братьев и сестер; повзрослев, каждый обзавелся семьей и своим делом. Теснее всего он общался с младшим братом, который постоянно жил в Фуси, столице государства Туюйхунь, и тоже служил там сабо в сяньцы. Когда Сансай прибыл из северо-западных земель в Чанъань и пришел к Кан Суми, он предъявил письмо от того брата, в котором говорилось, что юноша — сын их сестры. У семей торговцев-ху были свои тайные каналы и знаки для переписки, и Кан Суми, не усомнившись в письме, признал Сансая племянником и приютил у себя. Хотя позже он и замечал, что юноша чересчур высокомерен и дерзок, а с северо-запада к нему постоянно прибывают подчиненные, сабо не заподозрил неладного, решив лишь, что его сестра вышла замуж за знатного человека из кочевых родов.
Лишь на рубеже зимы и весны, когда Кан Суми обнаружил, что Сансай в сговоре с Ань Яньна тайно проник в цзиньюань и сжег храм Ганье, он понял, что дело принимает скверный оборот. Тогда он велел Ань Саню сурово выпороть сына и запереть его, а самого Сансая долго отчитывал. Он и не чаял, что Сансай не смирится: посреди ночи тот перемахнул через стену поместья сабо, где и столкнулся с Ли Юаньгуем и его слугой…
— Погоди, погоди, — Ли Юаньгуй прервал затейливый рассказ старого хушана и задумался. — Сначала ответь мне на два вопроса. Первый: зачем Сансай заставил Ань Яньна вести их поджигать храм Ганье? И второй: мы с Ян Да встретили Сансая у ворот усадьбы Ян Чжэндао. Зачем ему понадобилось среди ночи бежать к внуку Ян Гуана?
Он всерьез подозревал, что Кан Суми и Сансай с самого начала замышляли свержение власти Великой Тан, ведь оба этих вопроса косвенно затрагивали законность правления нынешнего Тяньцзы. Ли Юаньгуй не знал, какой заговор они плетут. Ранее, когда он согласился объединиться с Сансаем для покушения на Тайшан-хуана, он уже задавал этот вопрос юноше, но тот отказался отвечать. Если и Кан Суми сейчас промолчит, о взаимном доверии не может быть и речи, и продолжать разговор бессмысленно.
Старый хушан негромко рассмеялся, затем принял серьезный вид и торжественно произнес:
— Шисы-лан — человек умный, мы оба сейчас в одной лодке, и если старый Кан станет и дальше что-то скрывать, это будет не по чести. Что до поджога храма — это все тот мальчишка. Он как-то спросил меня: слышно, мол, что Тянь-кэхань пребывает под защитой небесных богов, как же эту защиту разрушить? Ну, старый Кан и решил его разыграть. Сказал, что в землях Ханьди много великих мастеров, и в постройке каждого дворца есть свой смысл. Посмотри, мол, на хуангун: на западе сначала стоит буддийский храм, а за ним — даосский монастырь. Все это — еретические учения и злые духи, они притягивают в мир Аримана и противятся божественной силе… Кто же знал, что Сансай поверит этим речам, подкупит людей и велит им прокрасться за город, чтобы сжечь храм?
Это объяснение казалось правдивым на семь-восемь частей из десяти. Ли Юаньгуй вспомнил, что после пожара в храме Ганье он и Чай Инло действительно видели поджигателей поблизости от обители Цзысюй. Весьма вероятно, что изначально они и впрямь намеревались спалить оба святилища, стоявшие неподалеку друг от друга. Однако в глубине души Ли Юаньгуй засомневался: Кан Суми слишком вскользь упомянул о том, как «Сансай выведывал способ разрушить защиту Тянь-кэханя». Вполне возможно, что их разговоры были куда откровеннее, и речь в них шла о том, как убить императора Ли Шиминя.
Кан Суми упорно твердил, что не знал о происхождении маленького туюйхуньского ванцзы, но Ли Юаньгуй не верил и этому. Пусть Сансай и прибыл с письмом от брата, он прожил в доме Кан Суми долгое время, вовсю подкупал людей и готовил заговор — неужели этот хитроумный старый хушан ничего не ведал? Будучи иноземцем-ху из Сиюя, он вряд ли питал преданность какому-либо государству или двору, заботясь лишь о собственной выгоде. Скорее всего, в разгар войны между Тан и Туюйхунем он тайно приютил — или припрятал — маленького ванцзы, чтобы иметь возможность принять ту или иную сторону в зависимости от того, куда подует ветер.
— А то, что он бегал в дом Сяо-хуанхоу — так это дети вольно поют под лютню, — Кан Суми ответил на второй вопрос. — Шисы-лан и сам знает, что еще во времена туцзюэ старый Кан был хорошо знаком и с той женщиной из рода Ян, и с ее внуком. Бывало, в досужей беседе я рассказывал о них, а Сансай, видать, запомнил, что через дорогу живет какая-то хуанхоу. Когда его схватили, я спросил его, и оказалось, он даже не понимал, какой династии эта хуанхоу. Думал, она вроде их племенной кэдунь — живет отдельно, сама всем распоряжается и вольна в своих решениях. Вот и задумал недоброе, хотел прокрасться к ней и похитить…
Словом, этот туюйхуньский мальчишка только и думал, как бы навести шороху, а Кан Суми, все зная, помалкивал и прикидывался глухим, стараясь лишь удерживать юношу в узде, чтобы тот не зашел слишком далеко и не навлек беду на его голову. Однако вскоре сабо пришлось уехать из столицы по делам, а люди, на которых он оставил дела в Чанъане, оказались ненадежными, и теперь он сам оказался запятнан в этой грязной истории.
Покончив с объяснениями, старый хушан принялся без конца извиняться перед Ли Юаньгуем. Во-первых, из-за того, что втянул Его Высочество У-вана в это болото, а во-вторых, в надежде, что Ли Юаньгуй при случае замолвит за него словечко. Из его слов следовало, что с тех пор как в четвёртый год эры Чжэнгуань он перешел из Туцзюэ на сторону Тан, за прошедшие годы он наладил торговлю со многими ведомствами, поставляя для императорского дома породистых коней, драгоценности и благовония в огромных количествах, и, разумеется, получил немалую прибыль. Кан Суми до смерти боялся, что если его лишат звания императорского поставщика, он просто изойдет кровью от досады.
В иное время Ли Юаньгуй ни за что не стал бы ввязываться в столь хлопотное дело. Однако…
Однако он понимал: если он хочет в короткий срок раздобыть пятьдесят тысяч отрезов шелка, ему остается только просить помощи у Кан Суми.
Само собой, не стоило и надеяться, что такую огромную сумму ему просто подарят. Разумнее всего было составить долговую расписку и договориться о выплате долга в течение нескольких лет. Но как заговорить о подобном?..
Язык так и ворочался во рту, но Ли Юаньгуй смог лишь перебороть себя и выдал: «У Юаньгуя есть к тебе просьба». Когда же старый хушан поинтересовался подробностями, он так и не нашел в себе сил произнести слово «деньги». Лицо его горело — казалось, внутренний огонь в его теле уже высушил всю дождевую воду, под которую он попал снаружи.
От безысходности ему оставалось лишь обернуться и подать знак Ян Синьчжи, чтобы тот заговорил вместо него. На лице Ян Синьчжи отразилось явное нежелание — ведь еще до прихода в обитель он всячески противился плану Ли Юаньгуя собрать пятьдесят тысяч отрезов шелка для Чэн Яоцзиня.
Не в силах более противиться настойчивым знакам хозяина, рослый вэйши откашлялся и от имени вана завел разговор о займе. Услышав «нужны деньги», старый хушан поначалу сохранял спокойствие, но когда узнал о невообразимой сумме в пятьдесят тысяч кусков, он вмиг остолбенел, а лицо его исказилось так сильно, что он стал похож на яростного нидуму цзиньгана1.
«Когда в старину буддийские учения пришли с запада в земли Ханьди и здесь начали ваять статуи для поклонения, мастера наверняка сами были из числа ху или, по крайней мере, очень хорошо знали их облик», — подумал Ли Юаньгуй. Взглянув на эти выпирающие надбровные дуги, глубоко запавшие глазницы, переносицу, уходящую в самое небо, и огромный бездонный рот, он нашел, что старик точь-в-точь походит на храмовое изваяние. Облик его в великом гневе служит для того, чтобы усмирять демонов и злых духов — а кого же пытается напугать старый Кан, принимая такой вид?
— Это всего лишь заем, я все верну, — заверил Кан Суми Ли Юаньгуй. — Чтобы слова не были пустым звуком, мы составим грамоту и договор займа. Сейчас у меня и моих братьев доходы невелики, но в будущем, когда мы получим уделы в разных землях, у нас появятся казенные и вечные пахотные земли, и тогда денег станет в достатке.
Видя, что ван говорит искренне и не пытается его разыграть или испытать, старый хушан оставил свое притворство и принялся деловито расспрашивать о подробностях: «Зачем столько денег?», «Когда они нужны?», «Золотом-серебром или шелком?», «Когда планируете вернуть?» и «Как именно?». В нем тут же проснулась натура торгаша, привыкшего биться за каждую монету.
- Нидуму цзиньган (怒目金剛, nùmù jīngāng) — «гневно взирающий Ваджрапани», устрашающее божество-хранитель в буддизме. ↩︎
