Ланцзюнь у изголовья кровати лениво взглянул на нее. На его лице, по которому обычно невозможно было различить гнев или радость, медленно проступила тень улыбки, и он усмехнулся:
— Жун Чжао-Чжао, когда ты ешь кедровые конфеты, ты выглядишь точь-в-точь как большехвостая белка.
Услышав это, гунян-белка округлила глаза, словно не смея поверить, что этот благопристойный и сдержанный Гу-дажэнь способен произнести такие слова, и, икая от вина, начала мучительно подбирать ответный выпад:
— Гу Юньчжи, если я большехвостая белка, ик, то ты, ты — это…
В конце концов, она была гунян, воспитанной в глубоких покоях, и как ни ломала голову, не могла придумать бранного слова. Лишь спустя добрую половину дня она выдавила фразу:
— Большехвостый волк.
…
У Гу Чанцзиня дёрнулась межбровная складка.
Тот мужчина на кушетке — это был он, но в то же время и не он.
Однако этот фрагмент, необъяснимым образом ворвавшийся в мозг, был настолько реальным, словно это происходило на самом деле.
Даже тот сон, что приснился ему сейчас в беспамятстве, был не похож на сон, а скорее напоминал отрывок воспоминания.
Во сне он подвергся нападению по пути в Чэнань-хоуфу, а она сидела рядом с ним. Когда повозку опрокинули ударом, она бросилась к нему с криком:
— Гу Чанцзинь, осторожно…
В чистых и прозрачных «персиковых» глазах маленькой гунян была сплошная паника. В спешке она даже не заметила, как из прически выпала шпилька, а когда она кинулась к нему, мягкие кончики волос скользнули по тыльной стороне его ладони.
Гу Чанцзинь даже смог отчетливо ощутить это легкое щекотание.
Эта сцена во сне была точь-в-точь как галлюцинация, которую он видел в повозке.
Сон ли это был или галлюцинация, но в тот миг, когда она бросилась к нему, его сердце забилось быстро-быстро, словно у него случился сердечный приступ.
Гу Чанцзинь нахмурился. Ему очень не нравилось это чувство потери контроля, и еще больше не нравилось то ощущение во сне.
Он силой заставил себя проснуться, но когда очнулся и в глазах отразилось это лицо, его сердце снова начало бешено колотиться.
— Ты проснулся?
У уха внезапно раздался приятный голос, Гу Чанцзинь резко пришел в себя, и уголки его губ сжались еще плотнее.
Он, оказывается… отвлекся.
Для него это было неслыханным делом.
Цвет его лица был очень скверным. Жун Шу решила, что у него болит рана, положила только что взятую кедровую конфету обратно в банку и продолжила:
— Нужно ли мне позвать Чан Цзи и Хэн Пина?
Он проснулся раньше, чем она предполагала. Она-то думала, что он ранен легче, чем в прошлой жизни, оттого и очнулся раньше времени, но при взгляде на его пепельно-бледное лицо ей показалось, что ранен он еще тяжелее.
Гу Чанцзинь тихо смотрел на нее, в его черных-черных глазах отражалось ее яркое лицо.
Маленькая гунян была в самом прекрасном возрасте. С нежной кожей и прекрасным ликом, с обликом подобным нефриту и лицом, словно цветок, она была похожа на гроздь персикового цвета на ветке во втором месяце и на ту самую луну, окруженную россыпью звезд.
Спустя какое-то время он опустил глаза и произнес:
— Мгм, пусть войдут.
Жун Шу, обнимая банку с конфетами, вышла, позвала людей и в одиночестве устроилась под деревом наслаждаться прохладой.
Золотой ворон опускался на запад, веял прохладный ветерок, а полоса алого света в далеком небе окрашивала облака на горизонте в необычайно великолепные цвета.
Ин Юэ и Ин Цюэ вместе с двумя служанками пришли из малой кухни и, увидев, что она беззаботно сидит под деревом, поспешно сказали:
— Гунян, почему вы вышли?
Жун Шу издалека почувствовала запах тушеной курицы с каштанами и с улыбкой помахала рукой:
— Сегодня поем здесь, эр-е уже проснулся и сейчас внутри обсуждает дела с Чан Цзи и остальными, не будем им мешать.
Под деревом утун (павлонии) стояли плетеные кресла и плетеный стол; за ними едва ли можно было обедать, но разве могли они сравниться по удобству с большим квадратным столом в главной комнате?
— Гунян не подождет гу-е, чтобы поесть вместе? — Ин Цюэ выпятила губы в сторону главной комнаты. — Эта служанка только что спрашивала у Чан Цзи, лекарь сказал, что гу-е в ближайшее время можно только пить жидкую кашу, и кухарка на малой кухне специально сварила для эр-е кашу из ямса и семян эвриалы1.
— Ты хочешь, чтобы эр-е пил кашу и смотрел, как я вкусно ем и пью? — Жун Шу неторопливо обмахивалась круглым веером и сказала: — Для больного видеть, но не иметь возможности съесть — вот что самое мучительное.
Если бы Шэнь-ши была здесь, она бы непременно снова обругала ее за полный рот превратных доводов.
Гу Чанцзинь не придавал значения плотским аппетитам. Даже если бы она ела перед ним самые редкие и изысканные деликатесы, он бы и бровью не повел.
Однако обе служанки, услышав слова Жун Шу, с самым серьезным видом закивали и сказали:
— Все-таки гунян всё продумала.
- Эвриа́ла устраша́ющая (лат. Euryale ferox) — однолетнее пресноводное растение с плавающими листьями. Единственный вид монотипного рода Эвриала семейства Кувшинковые. Распространена в Азии, в том числе на российском Дальнем Востоке. В России является охраняемым видом. Семена эвриалысодержат крахмал, они съедобны как в сыром виде, так и термически обработанные. В Индии семена эвриалы запекают или жарят, при этом они лопаются подобно попкорну. В Китае с ними готовят супы. ↩︎
