В обители Цинъянь, помимо двух соломенных хижин, пригодным для жилья был только главный зал со статуями Троечистых1.
В одной из хижин жили даос Цинмяо с учеником, в другой — Гу Чанцзинь и Жун Шу. Пока Гу Чанцзинь не пришёл в себя, Жун Шу спала, примостившись на бамбуковой кушетке, боясь, что ночью у него может начаться жар. Когда же он очнулся, она осталась в хижине, опасаясь, что ему будет неудобно вставать по ночам, чтобы попить воды.
В ту ночь, когда он пришёл в себя, Жун Шу принесла кашу, но он уже крепко спал. Не желая его тревожить, она поставила кувшин с двумя ручками и улеглась на кушетку.
Однако, проснувшись посреди ночи, она обнаружила, что уже лежит на ложе. Они с Гу Чанцзинем спали валетом — один головой на восток, другой на запад. Жун Шу приподнялась, опираясь на локоть.
Бамбуковая кушетка была узкой и шаткой, так что даже это мимолётное движение отозвалось громким скрипом.
Гу Чанцзинь и без того спал чутко. Услышав шум, он открыл глаза и посмотрел на неё.
Некоторое время они молча смотрели друг на друга.
— Тебе неудобно было так спать, — пояснил Гу Чанцзинь. — Твои раны ещё не совсем зажили, поэтому я перенёс тебя на ложе.
Будь он здоров, он бы, конечно, уступил кушетку ей. Но сейчас, когда он был ранен, она ни за что не позволила бы ему спать где-то ещё.
Лампу в комнате не зажигали, но отблеск снега снаружи проникал сквозь окно, заливая всё вокруг ярким светом.
Его благородное лицо в этом снежном сиянии казалось мертвенно-бледным, без единой капли крови.
Жун Шу посмотрела на него, поправила одеяло и, невозмутимо отозвавшись коротким «м-м», убрала локоть и снова улеглась.
Последние несколько дней она сама обтирала его и смазывала раны лекарством, видела его нагим, так что не собиралась из ложного стыда и правил приличия между мужчиной и женщиной отказываться от сна на одной кушетке.
Стоило ей лечь, как тишину внезапно нарушило тихое урчание.
И урчало вовсе не в её животе.
Жун Шу вспомнила, как в прошлом году на него напали на улице Чанъань. В тот день, когда он очнулся во дворе Сунсы, всё было точно так же. Он был голоден как волк, но упорно молчал, пока живот не взбунтовался, громко заурчав в знак протеста.
Из-под одеяла донеслось два тихих смешка.
Жун Шу отсмеялась и снова приподнялась на локте:
— Гу Чанцзинь, хочешь каши? На бамбуковом столике стоят два кувшина с мясным отваром, я схожу на кухню и разогрею.
Гу Чанцзинь замер, глядя на её улыбку.
— Хорошо, — ответил он, едва заметно улыбнувшись в ответ, и собрался было встать.
Жун Шу поспешно поднялась и, потянувшись к нему, прижала его за плечи:
— Куда ты собрался? Я сама разогрею.
Едва слова сорвались с её губ, она осознала, в какой близости они оказались.
Она рванулась к нему слишком порывисто, и по инерции прижалась половиной тела к его правой груди. Пряди её иссиня-чёрных волос рассыпались по обе стороны от его подбородка, заслоняя большую часть струившегося снаружи снежного света.
Жун Шу не впервые вот так бросалась на Гу Чанцзиня. Когда-то, будучи пьяной, она уже вытворяла подобное.
Впрочем, о тех постыдных случаях лучше было и не вспоминать.
Глаза их встретились, и через мгновение Гу Чанцзинь первым нарушил эту нежную атмосферу.
— Ты не умеешь разводить огонь.
Раньше в переулке Утун она хоть и заглядывала порой на кухню, но дровами и огнём занимались специальные служанки, ей никогда не приходилось делать это самой.
Услышав это, Жун Шу выпрямилась.
— Умею я! Все эти дни я вместе с даосом Баошанем готовила тебе отвары и варила кашу.
Гу Чанцзинь опустил взгляд на её пальцы, подобные очищенным росткам лука.
Убедившись, что на них нет следов ожогов, он уступил:
— Будь осторожна, не обожгись. Оставь дверь открытой, и окна на кухне тоже не закрывай.
Из хижины была видна кирпичная пристройка кухни. Если дверь будет открыта, он сможет постоянно приглядывать за ней, и если она вдруг поранится, он сразу придёт на помощь.
Жун Шу хотела сказать, что она не настолько неженка, чтобы ему приходилось следить за тем, как она разводит огонь. Но слова застряли в горле. Она кое-что вспомнила.
Однажды на маленькой кухне во дворе Сунсы она готовила для него кедровые орешки в сахаре и обожгла руку. На запястье от брызг сиропа вскочил волдырь.
Тогда было действительно очень больно.
Когда после полудня она принесла лакомство ему в кабинет, лицо его было мрачнее тучи.
Тот кувшин с орешками простоял на его столе много дней. Он к нему даже не прикоснулся, пока орешки внутри не отсырели.
Жун Шу тогда спросила, не пришлись ли они ему не по вкусу.
Он ответил прямо: «Да». И добавил, чтобы она больше их не готовила, так как он их не любит.
Спустя два дня Жун Шу заглянула в кувшин. Он был пуст.
Она решила, что он велел выбросить орешки.
В конце концов, если он не стал есть их свежими и хрустящими, то уж испорченные и отсыревшие точно не стал бы. Кто же будет настолько глуп, чтобы отказываться от хорошего угощения, а потом давиться пропавшим?
С тех пор Жун Шу больше не готовила для него кедровые орешки.
Но разве могла она тогда понять, что на свете бывают такие глупцы, которые отказываются от нормального угощения, чтобы потом тайком съесть испорченное.
Он был человеком, способным съесть свиные потроха и глазом не моргнуть. Чжун Шу больше не верила, что он действительно выбросил те сладости, приготовленные её руками.
- Троечистые (三清, sānqīng) — три высших божества в даосском пантеоне, олицетворяющих чистые энергии космоса и этапы сотворения мира. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
