Даос Цинмяо сказал:
— Срок жизни старого даоса подошёл к концу, и в этой жизни у меня не осталось сожалений, кроме одной лишь заботы — моего глупого ученика. Если это будет возможно, я надеюсь, что в тот день, когда Ваше Высочество будет возвращаться из Датуна в столицу, вы зайдёте на гору Лунъинь и заберёте Баошаня с собой. Что же касается его дальнейшей судьбы, пусть всё будет по усмотрению Вашего Высочества.
Гу Чанцзинь слегка опешил и подсознательно посмотрел на даоса Цинмяо.
Этот даос с лицом юноши и волосами белыми, словно перья журавля, не виделся с ним всего год, но за это время он сильно постарел — даже сильнее, чем сорок лет спустя.
Гу Чанцзинь на мгновение замер, а затем всё понял: тот, кто установил формацию, идущую против воли Небес, был не только он сам, но и даос Цинмяо. А значит, и цену заплатил не только он один.
— Даочжан… — он слегка нахмурился.
— Вашему Высочеству не нужно ничего говорить, — даос Цинмяо поднял зажатый в руке веер из листьев веерной пальмы и с воодушевлением произнёс: — Знает ли Ваше Высочество, сколько людей за всю свою жизнь так и не смогли увидеть то, что видел старый даос, и пережить то, что довелось пережить мне? Эта жизнь для старого даоса — истинное счастье! И я ни о чём не жалею!
Гу Чанцзинь долго хранил молчание.
Спустя некоторое время он ответил:
— Вашего ученика Баошаня я отправлю в Циньтяньцзянь. Когда ему исполнится двадцать лет и он пройдёт обряд совершеннолетия, если он захочет покинуть Циньтяньцзянь, я пошлю людей, чтобы они сопроводили его.
Даос Цинмяо совершил ритуальный поклон.
— Ваше Высочество, благодарю за вашу заботу. Эти слова означали, что он доволен тем, как Гу Чанцзинь распорядился судьбой мальчика.
За окном маленький послушник, услышав слова даоса Цинмяо, спотыкаясь, побежал обратно к главному залу, его бледное личико было всё в слезах.
Внутри хижины старый даос, слушая удаляющиеся шаги маленького ученика, вздохнул и сказал Гу Чанцзиню:
— Прошу прощения, что мой юный ученик заставил Ваше Высочество видеть подобное. Что касается наследной принцессы…
— Ничего страшного, я и не думал скрывать это от неё, — Гу Чанцзинь спокойно поднялся. — Мне пора идти за ней.
Хижина находилась недалеко от главного зала, и весь этот путь он шёл очень медленно. Тёмные сапоги оставляли в снегу глубокие следы один за другим. Он даже забыл накинуть плащ, позволяя ветру и снегу осыпать всё его тело.
Когда он вошёл в главный зал, там была только Жун Шу.
Она стояла к нему спиной, слегка приподняв голову, и молча созерцала три божественные статуи.
— Чжао-Чжао, — тихо позвал Гу Чанцзинь.
Жун Шу обернулась, её ясные глаза были чисты, в них не было слёз.
Она подошла к нему и нежно улыбнулась:
— Ты обо всём договорился с настоятелем?
— Да, — Гу Чанцзинь взял её за руку. — Пойдём, сегодня нужно лечь пораньше, завтра на рассвете нам предстоит спускаться с горы.
Ночь в горах была необычайно холодной, в хижине не было системы подпольного отопления.
Жун Шу и Гу Чанцзинь лежали на ложе, обнявшись. Они укрылись толстыми одеялами и согревали друг друга теплом своих тел, так что холод совсем не чувствовался.
Гу Чанцзинь согревал ступни Жун Шу своими икрами и со смехом припоминал:
— Раньше, стоило тебе почувствовать холод, как ты тут же пыталась просунуть ноги мне в штанины, словно два маленьких хомячка, сбежавших из ледника.
Жун Шу тоже рассмеялась и припомнила ему старые обиды:
— Но ты не только отталкивал мои ноги, ты ещё и разорвал моё нижнее платье.
Гу Чанцзинь тихо хмыкнул:
— Это было всего один раз. А потом, когда бы ты ни забиралась ко мне под одежду, разве я хоть раз пошевелился и не позволил тебе греться?
Жун Шу коротко фыркнула в ответ на его низкий смех.
Поглаживая её по спине, Гу Чанцзинь внезапно произнёс:
— Чжао-Чжао, возможно, у нас не будет ребёнка, который был бы похож одновременно и на меня, и на тебя.
Жун Шу, прислонившись к его плечу, едва слышно отозвалась: «М-м». Об этом она уже слышала от Баошаня.
Спустя мгновение она спросила:
— Гу Юньчжи, что ты отдал взамен за меня?
Жун Шу уже спрашивала об этом раньше, но тогда Гу Чанцзинь ответил, что это неважно.
«Эта жизнь, в которой ты рядом, — самая важная, Чжао-Чжао. Сейчас мы — это те мы, у которых ещё не начались никакие сожаления, поэтому не стоит оглядываться на наше прошлое, полное горечи».
Тогда Жун Шу больше не спрашивала.
Но только что, услышав всхлипывания Баошаня, Жун Шу вдруг снова захотела узнать ответ.
На этот раз Гу Чанцзинь не стал уклоняться, а сказал:
— Заслуги. Те заслуги, что я накопил за сорок лет правления в качестве Императора. А ещё мою жизнь и, возможно, чью-то призрачную будущую жизнь.
Он крепче обнял её и ласково прошептал на ухо:
— Ты же знаешь, я принимаю это с радостью, словно сладость1.
Жун Шу долго молчала. Молчание затянулось настолько, что Гу Чанцзинь не выдержал и поднял руку, чтобы коснуться её лица, опасаясь, что она тайком льёт слёзы.
Однако Жун Шу крепко перехватила его руку и нежно прижалась щекой к его ладони, покрытой тонкими мозолями.
— Ты не веришь в судьбу, и я тоже в неё не верю. Ты вернул меня, и я обязательно верну тебя.
Гу Чанцзинь опешил, а затем его глаза потеплели и сузились в улыбке. Он недооценил её.
Он запечатлел поцелуй на её лбу и ответил:
— Хорошо.
Жун Шу слабо улыбнулась, коснулась его губ ответным поцелуем и добавила:
— Как у такого прекрасного Гу Юньчжи может не быть будущей жизни?
- Принимать с радостью, словно сладость (甘之如饴, gān zhī rú yí) — охотно идти на лишения или жертвовать собой ради чего-то важного. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
