Когда ночью Гу Чанцзинь пришёл из кабинета, Жун Шу уже легла спать.
Он уже совершил омовение в кабинете, поэтому, вернувшись в главную комнату, сразу снял верхнюю одежду и лёг в постель.
Едва забравшись на ложе, он увидел, что на кровати разбросаны четыре или пять подушек-месяцев размером в полчеловека. Жун Шу обнимала одну из них, а остальные, намеренно или нет, были уложены посередине кровати, словно создавая между ними непреодолимую пропасть.
Гу Чанцзинь опустил полог и, едва улегшись, неожиданно уловил тонкий, едва заметный сладковатый запах вина.
Эта гунян, должно быть, выпила перед сном.
Осознав это, в его голове внезапно промелькнула мысль:
«Ей нельзя пить вино».
Стоило ему подумать об этом, как лежавшая к нему спиной сяонянцзы вдруг резко повернулась и открыла глаза.
Увидев его здесь, она с удивлением во взгляде рывком села и, обнимая подушку-месяц, склонила голову, рассматривая его.
Гу Чанцзинь встретился с ней взглядом.
Глаза маленькой гунян сияли, она смотрела на него не мигая.
Спустя мгновение она понимающе кивнула:
— Я поняла, мне снова снится сон. Ты тот самый Гу Юньчжи из моего сна, у которого такой злой язык. Но почему ты мне опять снишься? Не должно этого быть, не должно.
Голова у Жун Шу кружилась, но она инстинктивно знала, что он больше не должен ей сниться.
Наверное, потому, что она его больше не любила.
Она не любила Гу Чанцзиня и отпустила его, поэтому он не должен был ей больше сниться.
— О, я поняла. Должно быть, это потому, что днём ты вел себя слишком грубо, и я разозлилась, вот ты мне и приснился.
Она бормотала что-то себе под нос, словно действительно принимала его за человека из сна.
Гу Чанцзинь невозмутимо смотрел на неё, не зная, притворяется ли эта гунян пьяной или действительно захмелела до потери рассудка.
В темноте он по-прежнему видел очень хорошо, его взгляд был прикован к её лицу.
Маленькая гунян пробормотала ещё несколько фраз, затем отодвинула лежавшую между ними подушку-месяц, придвинулась ближе и, чеканя каждое слово, сказала ему:
— Гу Юньчжи, ты наверняка не знаешь, почему появился снова, верно?
Гу Чанцзинь угукнул и, понизив голос, подыграл ей:
— И почему же я появился?
Жун Шу хихикнула, её глаза, подобные цветам персика, изогнулись полумесяцами, а тонкие пальцы ущипнули Гу Чанцзиня за правую щёку и со всей силы оттянули её…
— Разумеется, из-за того, что днём ты повел себя так грубо, понимаешь? Гу Юньчжи, как ты мог прямо в лицо сказать гунян, что она толстая? Ты хоть знаешь, что значит «видеть правду, но не произносить её вслух»1? А?
Вместе с этим «А?» она снова с силой потянула его за щёку, еще сильнее, чем прежде.
Гу Чанцзиню стало больно от её щипка, и теперь он окончательно понял, что она не притворяется, а действительно пьяна.
Он холодно усмехнулся про себя и бессознательно хотел отмахнуться от руки этой маленькой пьяницы.
С виду слабая и худенькая, а рука у неё сильная.
Но не успел он шевельнуться, как Жун Шу вовремя разжала пальцы и с досадой произнесла:
— Нельзя. Я не могу обижать тебя только потому, что во сне ты не можешь дать сдачи. К тому же ты Гу Юньчжи, а не Гу Чанцзинь.
Говоря это, она погладила его покрасневшую щёку и продолжила:
— Впрочем, ничего страшного, ты же сам говорил, что во сне тебе не больно. Но, Гу Юньчжи, ик… — ее плечи слегка дернулись, и она пьяно икнула. — Ты не волнуйся, всё, что я должна Гу Чанцзиню, я ему верну. Но я не хочу, чтобы ты мне снился впредь. Поэтому, Гу Юньчжи, не приходи ко мне больше, ладно?
Маленькое личико девушки, похожее на ясную луну, покоилось на подушке-месяце в её объятиях. Задав этот вопрос, она закрыла глаза и, словно совершенно обессилев, рухнула на матрас с глухим стуком, как зимняя дыня, лишившаяся опоры, и тут же провалилась в глубокий сон.
В комнате воцарилась мёртвая тишина.
Спустя долгое время из-за полога донёсся смешок, в котором слышался скрежет зубов.
На следующее утро, когда еще не рассвело, Гу Чанцзинь встал, собираясь на службу.
Жун Шу услышала, как он встаёт с постели. Её длинные ресницы дрогнули, и в душе началась мучительная внутренняя борьба между желанием притвориться спящей и долгом встать, чтобы помочь ему одеться.
Она не знала, когда именно Гу Чанцзинь вошёл в комнату прошлой ночью.
Чтобы поскорее уснуть, она специально выпила перед сном две чашки фруктового вина.
Так было с самого детства. Стоило ей выпить вина, как она быстро засыпала. Во сне она не буянила, спала тихо и смирно, очень послушно, разве что иногда видела сны.
Так случилось и вчера. Выпив вина, она рано легла и спала довольно сладко, а проснувшись, чувствовала себя бодрой и свежей.
После внутренней борьбы, длившейся с полчашки чая, Жун Шу всё же встала с постели, решив, что когда он уйдёт, она снова ляжет досыпать. Прошлой ночью она оделась очень плотно. На ней были лиф, нижняя и средняя рубашки, так что сейчас, чтобы встать с постели, достаточно было накинуть верхний халат.
— Ланцзюнь собирается на службу? Я сейчас принесу вам одежду, — мягко сказала она.
Его чиновничий наряд ещё вчера Ин Юэ повесила на вешалку из грушевого дерева, стоявшую в стороне. Встав с постели, Жун Шу направилась к ней.
Гу Чанцзинь не отрываясь смотрел ей в затылок.
В обычное время он, конечно, не стал бы утруждать её тем, чтобы она подавала ему форму.
Но эта гунян вчера ночью буянила в пьяном состоянии, щипала его и отчитывала, а проснувшись, сделала вид, что ничего не произошло, не удостоив его ни извинениями, ни объяснениями.
Неужели она думает, что можно обидеть человека, а потом притвориться, будто ничего не знаешь?
Разве может всё сойти ей с рук так легко?
Жун Шу совершенно не замечала пристального взгляда, устремлённого ей в спину.
- «Видеть правду, но не произносить её вслух» (看破不说破, kànpò bù shuōpò) — устоявшееся китайское выражение. Понимать истинное положение вещей, видеть чьи-то недостатки, ошибки или скрытые мотивы, но сознательно не озвучивать их, чтобы не ставить человека в неловкое положение и позволить ему «сохранить лицо» ↩︎
