Старейшины Фахим, Масрей, Карейн и Мэлинсела — четверо легендарных эльфов — сидели каждый перед своей стопкой рукописей и, склонившись, сосредоточенно вчитывались в строки.
У Мэлинселы на запястье тихо дрожал венок из живых цветов: от него вспыхивали крошечные огоньки, и рядом с ней трава то зацветала, то плодоносила, то увядала и вновь расцветала, проходя целый круг жизни за считанные мгновения. Каждый раз, когда очередной цветок рождал плод, старейшина поднимала взгляд, кончик её уха чуть дрожал, а пальцы мяли край листа, оставляя на нём неровные вмятины. Очевидно, она прямо на месте проверяла менделевскую теорию наследования гороха.
Грэйт, наблюдая за этим, мог лишь мысленно вздохнуть: вот это да, вот это уровень… завидую. И добавить с иронией: если бы сам Мендель увидел такое, наверняка бы разрыдался — восемь лет он выращивал свои горохи!
Хотя, будь Мендель здесь, он, пожалуй, тоже разбил бы собственный опытный участок и, не прибегая к божественным чарам, терпеливо выращивал бы растения вручную. Не спрашивайте почему — просто любое вмешательство магии могло исказить результаты. Чтобы быть уверенным в точности, опыт следовало повторить без малейшего вмешательства извне.
Грэйт подумал, что если когда-нибудь создаст институт изучения наследственности, то непременно потребует от исследователей проводить опыты без ускоряющих заклинаний — для чистоты сравнения. Впрочем, самому-то ему копать грядки не придётся.
Карейн, сидевший рядом, чуть шевельнул пальцами — и в воздухе поплыл тонкий, сладковатый аромат, от которого у Грэйта непроизвольно потекли слюнки. Через мгновение вокруг него зажужжала стайка плодовых мушек, точно привлечённых невидимой приманкой.
Он что, решил вывести дрозофил вручную? — удивился Грэйт. — Но ведь у него нет ни микроскопа, ни красителей… как он собирается рассматривать их слюнные железы?
Однако старейшина лишь откинулся на спинку кресла, закрыл глаза и погрузился в глубокую медитацию. Понятно, ушёл проверять результаты прямо в Изумрудный Сон…
Масрей, чья сила принадлежала земле, по‑прежнему сидел нахмурившись, уставившись на гору бумаг, что высилась перед ним выше любого словаря. А Фахим, перелистав труды Грэйта с быстротой, близкой к квантовому чтению, тоже уже погрузился в Изумрудный Сон, сдвинув брови и чуть перебирая пальцами, будто что-то ощупывал в невидимом пространстве.
Грэйт глядел на него и не мог понять — препарирует ли тот лягушачью икру, режет ли мушек или занят чем-то совсем иным.
На лесной поляне воцарилась тишина. Слышно было лишь, как шелестит ветер, как растёт трава, как лопаются плоды и тихо жужжат мушки. Где-то за несколькими деревьями эльфы, стараясь говорить вполголоса, перешёптывались:
— Малый Грэйт пришёл сдавать работу?
— Похоже на то… такая стопка! Это точно диссертация, а не поэма или хроника? В Академии на Острове Вечного Союза только летописи бывают такой толщины.
— Он всё это время занимался этими исследованиями? Эй, Айси, ты ведь помогала ему, знаешь, о чём там речь?
— Понятия не имею! — Айси Мюэгэ всплеснула руками. — Я видела черновики, но ничего не поняла… наверное, только старейшины способны разобраться.
— Все четверо проверяют его работу? Невероятно! Мы-то радовались, если хоть один старейшина взглянет на наши записи…
— Думаешь, потом нам дадут почитать эти труды? Айси, может, уговоришь Грэйта сделать копию?
— Не знаю… но если там действительно что-то важное, через пару дней старейшины наверняка позовут нас помогать.
Грэйт не обращал внимания ни на шёпот, ни на любопытные взгляды. Он понимал, что проверка займёт немало времени, и, оглядевшись, коснулся ближайшего куста.
Куст дрогнул, вытянулся, ветви переплелись, листья легли слоями, образуя удобное ложе. Грэйт опустился в сплетённое кресло и тоже закрыл глаза, уходя в Изумрудный Сон.
Мир сна изменился до неузнаваемости. Там, где Грэйт впервые видел обожжённую землю в сердце тропического леса, теперь не чувствовалось ни страха, ни боли. Лёгкий ветер колыхал облака, и над почвой лежала тонкая дымка зелени. Пусть трава ещё едва различима, но даже этот бледный оттенок означал начало возрождения.
Природа радостно отзывалась, расправляла крылья, и вся сила леса стекалась к исцелённой земле. Издали Грэйту показалось, будто над бывшим пепелищем поднимается бледно-зелёный вихрь.
Хорошо… очень хорошо, — подумал он. — Значит, между реальностью и духовным миром действительно есть отражение. Недаром я гасил пламя в тайном измерении — иначе пришлось бы каждую ночь таскать камни в этом сне до скончания веков.
Он довольно кивнул, мысленно похвалив себя, и, следуя зову духовной силы, направился туда, где сияние было особенно густым.
— Взойди! — произнёс он.
Ветер подхватил лёгкие семена и понёс их над исцелённой землёй. Птицы склевали спелые плоды и унесли твёрдые зёрна туда же. Волны природной силы заставили семена быстро прорастать, превращаясь в травы и кустарники, что вновь дали плоды и клубни.
— А теперь, — продолжал Грэйт, — вперёд, дикие кабаны, водосвинки, олени! Расчищайте землю, ешьте траву и коренья, рыхлите почву, несите сюда новые семена из внешнего мира!
Он терпеливо направлял потоки природной энергии, повелевая растениям и зверям. С каждым движением силы он ощущал мягкий отклик мира, словно сама природа благодарила его.
Работа в Изумрудном Сне была для эльфов формой духовной практики, сродни медитации: она укрепляла разум и волю. Тот, кто трудился здесь каждую ночь, рос и развивался без перерыва, словно жил двадцать четыре часа в сутки.
До тринадцатого уровня осталось совсем немного, — подумал Грэйт. — Фахим говорил, что после выполнения этого задания я смогу стать легендой… хотя, пожалуй, он не предполагал, что я выберу такой путь.
Тем временем сам старейшина Фахим, находясь в Изумрудном Сне, неустанно читал и проверял труды Грэйта. По его описанию, хромосомы под магическим микроскопом видны недостаточно ясно; если бы существовал прибор, созданный из потоков электронов, можно было бы рассмотреть их структуру куда точнее и понять, как они восстанавливаются после разрыва.
Увы, электронный микроскоп можно было сотворить лишь в пределах Изумрудного Сна — в реальности же собрать его невозможно. Жаль… стоило бы сделать один для этого мальчишки, — подумал он.
— Ах, какая крошечная вещица, а сколько в ней полос и нитей… Что если разрезать вот здесь и поменять местами? — пробормотал Фахим. — Ох, опять испортил! Неужели без ограниченного «Желания» не обойтись?
Он поднял руку:
— Тогда пусть будет так — ограниченное «Желание», откройся! Разрежь мне эту нить!
