Ветер несёт ледяную стужу.
Снег ложится безмолвно.
В глубине мрачного каменного замка, где сквозь узкие бойницы пробивается лишь тонкая нить дневного света, не способная осветить даже лица людей, напротив друг друга сидят двое стариков. Один — седой, как иней на вершинах гор, кожа его натянута на костлявые пальцы, будто на железные прутья; другой — с густыми, вздыбленными бровями и бородой, и кажется, стоит ему подняться, как в зале зарычит пробудившийся медведь.
Они — опора Дома Асканов: белый нефрит, поддерживающий небо, и пурпурное золото, удерживающее море. Помимо того, кто уже долгие годы пребывает в затворе и стал почти легендой, именно эти двое — видимая сила рода. Их слово способно взметнуть бурю над Севером, их воля — перевернуть судьбу целого края.
Но сейчас в глазах стариков — лишь тревога, что не уходит, как ни гони её прочь.
Долгое молчание нарушает тяжёлый вздох Большого Медведя, Альбрея Аскана:
— Старший брат… как думаешь, Грэйт… Норвуд, тот маг, — он ещё вернётся?
— Не знаю, — медленно качает головой Белый Волк, граф Вильям Аскан.
С пятнадцати лет он носил доспехи и шёл в бой, в двадцать повёл войско через восемьсот ли пустошей и собственноручно сразил Берна, прозванного Срезателем черепов, за что и получил своё имя — Белый Волк. В тридцать пять он стал небесным рыцарем. Теперь же, согбенный годами, он говорит тихо, но каждое слово его весомо.
— Из Нивиса пришло известие: мальчик с детства не знал, кто он. Маленький Лео, едва прибыв в королевство Кент, скрывал своё имя и никогда не говорил сыну, из какого рода происходит…
Оба снова умолкли. Норвуд — «север», марк — «граница». Вместе — «северная окраина». Так и Дом Белого Волка, воздвигнувший крепость на берегу реки Ибо, с самого начала был стражем северных рубежей королевства Рейн.
— Он помнил о семье, — тихо произносит Альбрей. — Пусть не мог вернуться, но сердце его всегда было с домом.
Когда юный Лео покинул род, Альбрей ещё не был рыцарем. Наверное, он просто хотел защитить жену, дать семье лучшую жизнь. Но умер слишком рано… Слишком. И Грэйт вырос в Кенте один, не зная, к какому роду принадлежит. Может, для него это и было благом — не знать, значит быть в безопасности.
— О родстве ему сообщили лишь после того, как Магический совет провёл расследование, — продолжает Вильям. — И даже тогда он никак не отреагировал. Возможно, если он и пришёл в Дом Асканов, то лишь по поручению Совета, а не по зову крови.
Белый Волк замолкает. Что посеешь — то и пожнёшь. Род не дал Норвуду ничего, и потому не вправе ждать от его сына благодарности. Дом Белого Волка всегда стоял сам. Помощь извне — хорошо, но если её нет… что ж, значит, нет. Асканы прошли сквозь века бурь не чужими руками.
— Тогда… — начинает Альбрей, но, не договорив, качает головой. После паузы он указывает на неприметную коробку рядом с журналом «Жизнь».
— Ты собираешься использовать это?
Коробка ничем не выделяется — серовато-чёрная, шероховатая, будто кусок неотёсанного дерева. На деле это и есть половинка ствола, выдолбленная изнутри и вновь сращённая магией, чтобы скрыть следы вскрытия. Внутри заключено дыхание самой жизни, не просачивающееся наружу.
Из Нивиса сообщили: это плод древнего дерева с Эльфийского острова, способный восполнить жизненную силу. Он не возвращает молодость, но может продлить годы — на десяток, а то и два. Для Дома Асканов эти годы могут стать спасением, позволив пережить грядущие бури.
Белый Волк долго смотрит на коробку, на этот кусок дерева. Его пальцы поднимаются и опускаются, словно колеблясь между надеждой и осторожностью. Потом он бережно берёт коробку и прячет в железный ларец.
— Пока не время, — тихо говорит он. — Подождём. Ещё немного…
Если Норвуд действительно вернулся, если подтвердится, что он — кровь рода, если он сам принесёт этот дар, тогда Белый Волк примет его без сомнений. Но ведь дар пришёл от Магического совета…
Он вздыхает:
— Посмотрим. Моё время ещё не истекло. Может, я успею увидеть того мальчика… увидеть своими глазами.
Двое стариков долго смотрят друг на друга. Совет сделал свой ход; быть может, в решающий миг он и вправду пошлёт Норвута обратно. Кто знает? Время покажет.
Они ждут перемен, ждут, что потомок вернётся и даст дому опору для нового шага. А где-то ещё, в иных землях, другие люди колеблются, перелистывая страницы «Жизни».
Джин Маделан долго стоит у могилы епископа Мирии. Наконец он опускается на колени, поправляет венок, тщательно стряхивает пыль с каждого лепестка. Потом отходит на несколько шагов и садится под дубом, откуда видна могила, но где его присутствие не тревожит покой. Его грубые руки теребят край рясы, почти разрывая ткань.
Он никогда не был одарённым. Иначе не прослужил бы десятилетия простым младшим аколитом. Даже после того, как чудом вернул себе утраченную силу, так и не смог подняться выше.
Теперь перед ним — шанс. Если ухватиться, можно подняться. Или — рухнуть в бездну.
Шанс этот пришёл от Магического совета, от тех, кого Церковь зовёт злодеями. Но когда епископ Мирию обвинили и сожгли на костре, Церковь не защитила его и до сих пор не восстановила справедливость. А «злые» маги помогли нидерландцам — помогли многим.
Хотя и это не главное. Главное — даст ли новый способ медитации рост его духовной силе? Или лишит его благодати Света?
Джин не знает. Всё, что он понимал в учении, он узнал от епископа Мирии — того, кто учил милосердию, любви и заботе о стаде Божьем. Но ведь в Писании нет ни слова о том, что нельзя укреплять себя…
— Владыка мой, — шепчет он, глядя на могилу, — если бы вы были живы, что бы вы сказали мне? Что бы посоветовали?
Горный ветер холоден.
Дуб молчит.
Тот, кто лежит в земле, уже не откроет глаз и не улыбнётся с добротой.
— Попробую! — вдруг решает Джин. — Попробую, что бы ни было! Церковь всё равно отлучила меня, а сила моя — не от неё! Если получится, я смогу помогать людям, облегчать их страдания. Разве это не служение Богу?
Он закрывает глаза, сосредотачивается. В глубине сознания одна за другой вспыхивают кости — гладкие, шероховатые, обугленные, хрупкие, превращающиеся в пепел от прикосновения. Среди них — одна, целая и крепкая, тонкая и длинная, с лёгким изгибом и острым концом, будто короткий меч.
Сначала он не понимает, что это за кость. Но вспоминает тяжесть реликвии, серебристое сияние, отпечатавшееся в памяти, — и осознаёт: это грудина, кость, что соединяет рёбра, прикрывает сердце, хранит душу и веру.
Теперь эта святая кость вспыхивает в его внутреннем мире. От неё расходятся рёбра, смыкаются в кольца, соединяются с позвоночником. Позвонки вырастают вверх, поддерживая череп, вниз — образуя таз. Из них тянутся руки и ноги, пальцы и ступни — всё тело светится изнутри.
Это я?
Да, я.
В миг, когда весь скелет озаряется, святой свет проливается, словно дождь, обволакивая кости. Джин открывает глаза — и слышит, как в теле трещат суставы, а из сердца разливается жар по всем жилам.
Он делает шаг, сгибает колени, поворачивает корпус и бьёт кулаком.
Грохот!
— Работает… — шепчет он, глядя на руку. — Работает…
Долго стоит неподвижно. Если бы епископ Мирия знал этот путь, может, он стал бы не просто сельским пастырем? Может, в тот день в военном шатре его бы уважали… и не сожгли бы живьём?
В королевстве Капе, в Нидерландах, в Рейне — многие служители Света, верящие в оправдание верой, получили копии «Жизни» и начали эксперименты. Одни достигли успеха, другие погибли.
Восемнадцатый уровень аскета, основатель учения «Оправдание верой» Иоганн Кальвин, изрыгнув золотую кровь, пал, когда вера его рассыпалась, а сияние угасло. Перед смертью он произнёс:
— Вся слава принадлежит Господу… только Ему! Мы можем лишь бесконечно приближаться к Нему, ждать Его милости, но не вправе похищать Его свет.
