Тяжёлые каменные створы беззвучно сомкнулись, превращаясь из зыбкого сияния в плоть камня.
Ответом на вопрос Нилки прозвучал не человеческий голос, а протяжная мелодия —
— Уу‑у‑у…
Нилка резко остановилась. Она опустила голову, сложила руки на животе и замерла, не смея шелохнуться.
В глубине каменной залы царила тьма; лишь редкие точки фосфорического света всплывали и гасли.
На самом краю света сидела спиной к ней женщина с тонкой, гибкой талией.
Приглядевшись, Нилка поняла: мерцающие огоньки исходили от концов её волос —
то были крошечные змеиные глаза, открывающиеся и смыкающиеся,
а между ними мелькали раздвоенные язычки.
Одного взгляда на это зрелище хватало, чтобы холод пробежал по коже.
Женщина держала в руках длинный духовой инструмент и, не обращая внимания на гостью,
неторопливо выводила мелодию.
С каждым изгибом звука её волосы оживали, поднимались, сплетались,
опадали волнами — словно тысячи змей танцевали в едином ритме.
Когда последняя нота растаяла, змеиные пряди медленно опустились на плечи.
Женщина взяла небольшой бубен, легко ударила по коже и запела негромко, почти шёпотом:
«Есть ли цветы на берегах подземной реки?
В мире за спиной — мы мертвы или живы?
Как рисунок стирается с холста,
как цветок увядает, так и мы исчезнем…»¹
Нилка стояла, затаив дыхание.
Даже змеи на её волосах и браслетах застыли, не осмеливаясь издать ни звука.
Лишь когда песня стихла, она медленно подошла вперёд и почтительно произнесла:
— Учительница.
— Что случилось, Нилка? —
Женщина опустила бубен и обернулась.
В тусклом фосфорическом свете проступило её лицо —
то была Чивакотль, та самая, что недавно совещалась с вождями в Великом храме.
Её черты были обыкновенны, даже сухи, и если бы бросить её в толпу рабынь под башней, никто бы не заметил.
Но у внешних уголков глаз пересекались три руны — золотая, чёрная и алая; они придавали облику невыразимую власть и тайну, так что смотреть прямо в эти глаза было невозможно.
Нилка осторожно подняла в руках человеческое сердце, опустилась на колени и, склонившись, коснулась лбом колен учительницы.
— Учительница, — прошептала она, — пойманного мной некроманта… можно ли… не отдавать его?
— Нилка, — спокойно произнесла Чивакотль.
Тело ученицы дрогнуло, и тогда жрица мягко продолжила:
— Змей, сбрасывая кожу, проходит через смерть к новому рождению. Мы, дочери Змеи, подобно божеству, стоим на границе жизни и смерти, служим мостом между этим миром и потусторонним. Ты — самая одарённая из моих учениц.
Она подняла руку и провела ладонью по её волосам. Под пальцами пряди лежали смирно,
змеиные глаза сомкнулись, язычки не шевелились — словно это были обычные волосы молодой девушки.
— Мы возвращаемся из смерти силой богини, но и нам суждено вновь пасть во мрак.
Моё время подходит к концу.
Из семи дочерей‑змей ты сохранила больше жизни, чем остальные; однажды займёшь место Чивакотль.
— Учительница… — голос Нилки дрогнул.
Чивакотль, давно забывшая собственное имя и известная лишь как верховная жрица Змеи,
ещё раз погладила её по голове и тихо сказала:
— Тот мужчина, которого ты удержала, тоже идёт по грани жизни и смерти,
он ищет тайну конца. Тебя тянет к нему — это естественно.
Я не стану мешать.
Для дочери‑змеи мужчина — не то, что стоит удерживать.
Она на миг опустила взгляд, острые ногти приподняли подбородок ученицы, заставив встретиться глазами.
— Но сейчас — нельзя.
Чтобы противостоять Деве Чумы и Белому Призраку, нам нужна помощь.
Богиня дала знак: сын Владыки Грома, повелитель Чумы, способен защитить наш народ от заразы. Сейчас не время для твоих прихотей.
— Но, учительница! — Нилка подняла голову, не скрывая возмущения. — Я чувствую, этот Владыка Чумы пришёл именно за некромантом! Если мы отдадим его, он просто уйдёт, и тогда ни защиты от болезни, ни самого мага у нас не останется!
— Тогда проверь, — спокойно ответила Чивакотль, опуская ресницы. — Одними догадками ты ничего не добьёшься. Я разрешаю тебе увидеться с ним, расспросить,
но без пыток. Когда узнаешь правду — вернись ко мне.
— Благодарю, учительница!
Нилка вспыхнула радостью. Получив разрешение, она заскользила по коридору, лёгкая, как ветер, и даже подол её одежды шуршал весело.
Навстречу попадались жрицы среднего ранга; все спешили в сторону, склоняли головы:
— Госпожа Нилка.
— Дочь‑змея Нилка.
— Госпожа…
Она сдержанно кивала в ответ и быстро проходила мимо, спускаясь всё ниже — в пятый подземный ярус, где находились тюремные своды. Закрыв глаза, она выровняла дыхание и, как обычно, прошла сквозь каменную стену.
Под лампой некромант сидел на каменной койке, ровно, почти неподвижно.
Пальцами он чертил по краю ложа, губы беззвучно шевелились, повторяя заклинания.
Камень был исчерчен белыми линиями; сколько раз он стирал ногти до крови — не сосчитать.
За месяцы без света кожа его побледнела, но щёки чуть округлились — уже не те впалые, что прежде.
— Маг Линн… — Нилка позвала мягко.
Чёрный плащ мага едва шелохнулся.
Он не поднял головы и резко бросил:
— Тсс!
Я на важном расчёте. Не мешай!
Нилка надула губы, но, привыкшая к его холодности, улыбнулась и села напротив на каменный табурет.
Немного понаблюдав за его вычислениями, она вдруг спросила:
— Кто такой Владыка Чумы?
— Кх‑кх‑кх‑кх‑кх! — Линн поперхнулся водой, закашлялся так, что согнулся пополам.
Он хватался за грудь, глаза слезились, а Нилка уже пересела ближе и осторожно похлопала его по спине.
— Кх‑кх‑кх… фух… кх‑кх‑кх… — Долго не мог отдышаться.
Наконец вытер глаза, отодвинулся к стене и настороженно посмотрел на неё:
— Зачем ты спрашиваешь?
— А как ты думаешь? — Нилка лукаво улыбнулась, не сводя с него взгляда.
Линн глубоко вдохнул, собрался и ответил серьёзно:
— Это очень сильный маг.
Он изучает, как управлять чумой, как прерывать её цепь, как уничтожать болезнь.
Больше я о нём не знаю.
Почему ты вдруг заговорила о нём?
— Он вторгся в Страну Орла, пытался войти в пирамиду и попал к нам в руки, — Нилка загадочно улыбнулась. — Моя учительница допросила его сама, вынудила говорить правду силой богини. Он сказал, что он — сын Владыки Грома, повелитель Чумы, и пришёл сюда, чтобы спасти тебя…
В тот миг сердце Линна забилось так громко, что казалось — его стук разносится по всей камере.
