Она не была из тех мелочных людей, что в самом деле могут лишить еды после своих слов!
Эта чаша была наполнена до краёв, а так как похлёбку только сняли с огня, она нестерпимо обжигала. Поставив чашу на стол, Фань Чанъюй поспешно схватила себя обожжёнными пальцами за мочки ушей:
— Уф, как горячо!
Сяо Чаннин подошла ближе:
— Нин-нян подует, подует, и не будет печь.
Фань Чанъюй и смех и грех было слушать младшую сестру, но она протянула ей пальцы. Чаннин сильно раздула щёки и дула до тех пор, пока не решила, что этого достаточно.
Фань Чанъюй подняла голову и увидела, что Се Чжэн смотрит на неё со странным выражением лица. Она провела ладонью по лицу, но не обнаружив там сажи, невольно спросила:
— У меня что-то на лице?
Собеседник отвёл взгляд и коротко бросил:
— Нет.
Фань Чанъюй подозрительно прищурилась, глядя на него, и пододвинула чашу и палочки:
— Попробуй этот сюэван. Вообще-то его лучше всего есть сразу, пока шипит, но сегодня мы уже не успеваем.
Сверху суп был покрыт слоем сычуаньского перца и сушёного чили, сдобренных раскалённым маслом. Под ними лежали нарезанный кровяной пудинг, вчерашние лужоу из толстых кишок, свиной желудок, лёгкие и прочие потроха. Жаль только, в доме не оказалось пророщенной сои, чтобы выложить на самое дно слой сочных белых ростков.
Фань Чанъюй положила в миску сестры кусочек сюэвана. Сяо Чаннин задышала от остроты, но, доев, снова уставилась на чашу преданными глазами:
— Ещё!
Фань Чанъюй положила ей ещё два кусочка.
Се Чжэн впервые видел подобное варево, больше похожее на густую похлёбку дацзахуэй. Глядя на этот суп, он понял, что пить его нельзя, к тому же в семье Фань не было привычки пользоваться общими палочками.
В обычные дни с жареными блюдами ещё можно было смириться. Каждый мог брать со своей стороны, но это тушёное варево в одной чаше почти не оставляло возможности пустить в ход палочки.
Пока он колебался, Фань Чанъюй с сестрой почти прикончили по полмиски риса. Заметив, что он ест только рис, Фань Чанъюй в замешательстве спросила:
— Ты не ешь острое?
— Не то чтобы…
В конце концов он отбросил свою брезгливость в еде и, нахмурившись, подцепил палочками кусок свиной крови тёмно-красного цвета.
Первым ощущением во рту стали онемение и острота. Жевать почти не пришлось. Стоило лишь слегка прижать пудинг языком, как сюэван растаял, оказавшись неожиданно вкусным.
Следом он попробовал тушёные потроха. Сначала томлённые в пряном бульоне, а затем сваренные в остром супе, они идеально сочетали в себе аромат лу и жгучий вкус, заставляя невольно ускорять движения палочками.
К концу трапезы Се Чжэн почти забыл о своей чистоплотности.
Как и говорила Фань Чанъюй, от остроты он быстро вспотел и перестал чувствовать царивший снаружи холод.
Он спросил:
— Это местное блюдо?
— Вроде того, — ответила Фань Чанъюй. — Известное блюдо из Исянлоу, что в посёлке. Та хозяйка знает великое множество рецептов!
Се Чжэн лишь на мгновение задумался о том, чтобы внедрить это блюдо в армии, но тут же отбросил эту мысль. Армейская еда должна лишь насыщать. В ней нет места подобным изыскам, к тому же чили и сычуаньский перец — это немалая статья расходов.
Убрав посуду, Фань Чанъюй перенесла его белого кречета к очагу и перед уходом не забыла наставить:
— На кухне осталось полдоли свиного лёгкого, позже нарежешь и скормишь этому кречету.
Она почесала затылок и, немного смущаясь, добавила:
— Если будет время, попробуй его приручить?
Ленивый взгляд, которым одарил её Се Чжэн, был подобен казни линчи.
— Хорошо…
Белый кречет в клетке мелко задрожал и втянул голову, став похожим на гигантского перепела.
Фань Чанъюй со спокойной душой покатила тележку в лавку. Сегодня шёл сильный снег, и в этот час на улице почти не было прохожих.
На улице, где находилась мясная лавка, тоже было безлюдно.
Фань Чанъюй открыла двери, счистила снег из-под навеса и только тогда обнаружила, что её сложенную из кирпичей уличную печь кто-то разгромил.
От злости она даже рассмеялась. Сколько дней она торговала лужоу в этой лавке? Неужели её успех так быстро вызвал у кого-то зависть, что дело дошло до погрома?
После истории со старшим Фанем и игорным домом она прослыла в округе женщиной свирепой и дерзкой, и порой такая дурная слава приносила свои плоды.
Фань Чанъюй тут же отшвырнула метлу и, уперев руки в бока, закричала:
— Какой внук черепахи разгромил вещи вашей бабушки?! Струсили сказать в лицо, раз только и горазды на такие пакости исподтишка? Вашими предками часом не черепахами1 были?
Она с детства занималась боевыми искусствами, так что её голос, подкреплённый внутренней силой ци, пронзил всю улицу.
Соседние мясники промолчали, и только мясник Го, на которого упал её взгляд, тут же запричитал:
— Чего ты на меня смотришь? Не я это ломал!
Фань Чанъюй и впрямь не подозревала его: на лице мясника Го, кроме злорадства, не было ни капли вороватого смущения.
Стоявшая рядом жена мясника, словно что-то вспомнив, вдруг произнесла:
— Плохо дело, Чжанъюй. Твоя лавка была закрыта целый месяц, ты разве не платила за покровительство?
Фань Чанъюй впервые слышала о плате за покровительство и с недоумением спросила:
— Что это ещё такое?
Жена мясника вздохнула:
— Мы открываем лавки и ведём дела, и кроме ежемесячных налогов в гуаньфу, должны ещё подкидывать деньжат главарю местных бездельников, что заправляет этой улицей. Верно говорят, дела в твоей лавке пошли в гору, вот проныры и пронюхали. Помяни моё слово, они скоро заявятся.
Фань Чанъюй прикинула в уме. Эти люди вчера разгромили печь у дверей, чтобы припугнуть её, а сегодня наверняка придут требовать деньги.
Она поблагодарила жену мясника, разложила на прилавке принесённое свежее мясо и лужоу, а за дверь поставила длинную палку. Так она и торговала мясом, дожидаясь появления хулиганов.
В три четверти часа Чэнь (час Чэнь) группа уличных бродяг, ведя себя крайне вызывающе, двинулась в сторону мясного рынка. Люди на их пути поспешно расступались.
Услышав шум, Фань Чанъюй выглянула из лавки.
О, старые знакомые!
- Внук черепахи (鳖孙, biēsūn) — грубое ругательство в китайском языке, означающее никчёмного человека или труса. ↩︎
