Он просто не желал больше влачить жалкое существование, не желал, чтобы его мать смиренно кланялась и на каждом шагу заискивала перед другими. Он жаждал великих свершений.
Он помнил об их дружбе с тех пор, когда волосы ещё завязывали в пучки1. Но именно из-за этой памяти каждый раз, когда он видел сияющее улыбкой лицо Фань Чанъюй, ему вспоминалось, как унижалась его мать. Даже за простую плошку еды, полученную в дар от семьи Фань, ей приходилось расхваливать тех супругов, словно живых бодхисаттв.
А ещё были косые взгляды и пересуды окружающих: мол, его семья Сун только зовётся семьёй учёных, а на самом деле они и котёл разжечь не могут без помощи мясника Фаня; к чему эта учёба, не лучше ли ему пойти в семью Фань в качестве чжуйсюй.
Те заглазные издёвки и насмешки Сун Янь помнил много лет, но ничего не мог сказать. Временами он даже ненавидел семью Фань.
Ненавидел их притворное благодеяние, из-за которого он и его мать оказались намертво связаны путами этой так называемой признательности.
С какой стати семье Фань помогать ему? Не делали ли они ставку на его будущие успехи? Это было лицемерие!
Фань Чанъюй сказала, что готова расторгнуть помолвку. Неужели она не знала, что, как только об этом станет известно, за ним закрепится слава неблагодарного человека? Как он мог разорвать с ней связь?
В конце концов, когда супруги Фань погибли, а сестёр Фань прижали так, что они едва могли удержать за собой родной дом, в глубине его души шевельнулась тайная радость.
Всю жизнь ему приходилось взирать на неё снизу вверх и угождать ей. Если бы её загнали в тупик, не отбросила бы она свою гордость и упрямство и не пришла бы умолять его?
Он всё ждал, но в итоге дождался лишь известия о том, что она берёт в дом чжуйсюй…
Её кость скорее готова была с треском сломаться, чем хоть раз склониться перед ним.
Стоял апрель, совсем недавно прошёл весенний дождь.
Сун Янь, мрачный и преисполненный самоиронии, погрузился в воспоминания и не заметил движения на улице. К счастью, идущий рядом юноша вовремя потянул его за руку, не дав столкнуться с едущей навстречу повозкой.
Тем не менее его одежда оказалась сплошь забрызгана грязью. Возничий, увидев его лохмотья и отсутствие на лице радости, свойственной успешно сдавшим экзамены, принял его за нищего книжника и зло сплюнул в его сторону:
— Глаза выплакал, что ли?
— Эй! Ты как разговариваешь! — юноша подле Сун Яня хотел было вступиться за друга, но Сун Янь, завидев богатое убранство повозки, удержал товарища, лишь сказав: — Похоже, это люди из знатного дома, чем меньше проблем, тем лучше. Забудь.
Юноша нехотя отступил. Видя Сун Яня в столь подавленном состоянии, он немного подумал и произнёс:
— Раз уж ты, брат Сун, говорил, что готов пойти в дом чиновника домашним учителем или советником, у меня есть одна возможность. Мой дядя в этом году обучал грамоте девочку в Цзоюань. Теперь он получил степень цзиньши и должен оставить службу. Если ты согласен, я попрошу дядю порекомендовать тебя. Обучение ребёнка не отнимает много сил, так что в свободное время ты сможешь сосредоточиться на книгах и снова попытать счастья на экзаменах через три года.
Пойти в дом высокопоставленного вельможи учителем или советником легко лишь на словах, на деле же требовалась протекция, а на то, чтобы уладить дела и связи, нужно было немало серебра.
Лицо Сун Яня, до того серое от уныния, наконец просветлело, он замер и совершил полный поклон2.
— У-сюн, твою великую милость Сун Янь… вовек не забудет.
Юноша открыто рассмеялся:
— При нашей дружбе, брат Сун, не стоит церемониться. Мой дядя поначалу хотел отправить меня, но я всего лишь сюцай, как я смею переступать этот порог? Уж лучше я дождусь, когда дядю назначат в управу, и поеду с ним набираться опыта. Я решился предложить это только потому, что ты, брат Сун, обладаешь истинными знаниями.
Дело было решено, и через три дня Сун Янь, как и договаривались, отправился в Цзоюань.
Прежде чем он официально сменил бы дядю того юноши на посту учителя, знатные хозяева должны были сначала увидеть его и оценить познания. Только после их одобрения он мог остаться.
В этом Сун Янь был уверен в себе.
Дядя юноши был стариком под пятьдесят по имени У Гуанкунь. Человек он был косный, а в науках и того пуще. Степень цзюйжэнь он получил лишь благодаря тому, что зубрил наизусть экзаменационные темы прошлых лет и чужие изящные сочинения; он сдавал экзамены много лет подряд, пока ему наконец не улыбнулась удача.
Позже, на экзаменах цзиньши, он пытался использовать тот же метод, но ему ни разу не удалось угадать тему. Лишь благодаря внеочередным милостивым экзаменам ему наконец удалось выхлопотать чиновничью должность.
Сун Янь считал, что в плане знаний он значительно превосходит У Гуанкуня.
Он лишь не знал, кем именно был этот высокопоставленный покровитель. У Гуанкунь говорил об этом крайне скрытно, упоминая лишь, что личность хозяина откроется только после официального зачисления на службу.
Сун Янь за эти годы немало наловчился в поисках связей с сильными мира сего и по одному тону понял — это определённо возможность взобраться на высокую ветку3.
Ради сегодняшней встречи он не поскупился и на свои скудные средства сшил новый халат цвета бамбукового корня, лишь бы оставить о себе хорошее впечатление у знатной особы.
Когда У Гуанкунь вошёл в дом, чтобы представить его, Сун Янь ждал снаружи. Его волнение было ничуть не меньше, чем несколько дней назад в ожидании списков выдержавших весенние экзамены.
В его возрасте, если не найти выход в Цзинчэне и не заключить брак с благородной девой, чтобы облегчить дальнейший служебный путь, надежды на карьеру станут несбыточной мечтой.
Он шаг за шагом выбирался из маленького посёлка Линань, увидел процветание столицы, и его сердце, полное амбиций, ещё не успевших воплотиться, не желало возвращаться в ту глушь.
После недолгого томительного ожидания его наконец пригласили войти. Сун Янь не смел смотреть по сторонам. Войдя в комнату с опущенной головой, он чинно поклонился. Широкие зелёные рукава халата соскользнули с запястий; в его облике сквозил ветер знаменитых мужей эпох Вэй и Цзинь. Стараясь держаться так, чтобы в нём не было ни низости, ни высокомерия, он произнёс:
— Ваш покорный слуга Сун Янь приветствует дажэнь.
В комнате на мгновение воцарилась тишина.
Сун Янь замер в поклоне, но сердце его подпрыгнуло к самому горлу.
Тот, кто представлял Сун Яня, тоже почувствовал неладное. Он украдкой взглянул на человека, сидевшего во главе, испугавшись, что тот счёл Сун Яня слишком молодым и недостаточно учёным. В конце концов, это был его протеже, и если знатное лицо останется недовольно, это могло бросить тень и на него самого. Поэтому У Гуанкунь добавил за Сун Яня:
— Сун-сяою хоть и молод годами, но уже носит звание цзюйжэнь…
— Я знаю, — раздался сверху решительный женский голос, подобный звону металла и хрусту нефрита4.
Услышав этот голос, Сун Янь невольно поднял голову. Увидев восседавшую во главе женщину-полководца в серебристо-красной мягкой броне, поверх которой был накинут парчовый халат цвета чая с молоком, и с одним обнажённым доспешным рукавом, лицо его стало бледным как бумага.
— Сун Янь, — спокойно произнесла Фань Чанъюй эти два слова. Её взгляд, подобный лезвию, уже научился скрывать свою остроту, в голосе не слышалось ни капли эмоций, но мощь предводителя многотысячной армии, исходившая от неё, даже когда она просто сидела, не давала вздохнуть.
Сун Янь лишь на мгновение встретился с Фань Чанъюй взглядом и тут же жалко опустил голову. Невыносимый стыд затопил его сердце. Когда он снова склонился в поклоне, его поясница согнулась так низко, как только возможно:
— Ничтожный… Сун Янь приветствует… Великого генерала.
- Дружба с тех пор, когда волосы завязывали в пучки (总角之谊, zǒngjiǎo zhī yì) — идиома, означающая тесную дружбу с самого детства. ↩︎
- Совершить полный поклон (一揖到底, yī yī dào dǐ) — жест глубокого уважения, при котором кланяются до самой земли. ↩︎
- Взобраться на высокую ветку (高枝儿, gāozhīr) — метафора, означающая стремление завязать отношения с влиятельными или богатыми людьми ради выгоды. ↩︎
- Звон металла и хруст нефрита (鸣金碎玉, míng jīn suì yù) — образное описание чистого, звонкого и резкого голоса. ↩︎
