Северный ветер кружил мелкий снег, пробирая до костей. Прохожие на главной улице вжимали головы в плечи и прятали руки в рукава. Фань Чанъюй, сжимая в руке тесак для костей с чёрным железным лезвием, на тыльной стороне ладони которой вздулись синие вены, стремительно шла сквозь метель.
У входа в жилой переулок в западной части города уже собралась толпа любопытных. Выкрики, звуки погрома, увещевания и детский плач слились воедино.
Кто-то из зорких заметил Фань Чанъюй и воскликнул:
— Чанъюй вернулась!
Разглядев в её руке тесак для костей, люди невольно ахнули.
— Неужели Чанъюй собралась пустить нож в ход против родного дяди?
— Так ведь старшего Фаня и человеком-то назвать нельзя. Кости второго Фаня и его жены ещё не остыли, а он уже задумал отобрать дом и землю племянницы-сироты, чтобы покрыть свои долги в игорном доме. И не боится, что супруги вторго Фаня явятся к нему в ночных кошмарах…
— Люди из игорного дома — народ непростой. Вряд ли Чанъюй, девчонке, удастся припугнуть их одним лишь ножом…
Перед домом семьи Фань царил полный беспорядок. От самого порога и вглубь комнат тянулись осколки разбитых кувшинов и поваленные столы со скамьями. Несколько дюжих молодчиков всё ещё громили утварь в доме, переворачивая всё вверх дном. Даже постельные принадлежности были выброшены на пол.
Чаннин, которую Чжао-данян прижимала к себе, заходилась в истерическом плаче. Чжао-данян тоже выплакала все глаза, тщетно взывая:
— Не бейте! Не ломайте же!
Но её никто не слушал.
Фань Да, подобострастно кланяясь, семенил рядом с человеком, похожим на управляющего игорного дома. Придерживая одну руку, он с заискивающей улыбкой твердил:
— Цзинь-е (господин Цзинь), как только получу купчую на землю и переоформлю её в гуаньфу, этот дом станет моим. У меня будут деньги, чтобы вернуть долг, обязательно будут.
Человек, которого называли Цзинь-е, даже не удостоил старшего Фаня взглядом и лишь хмыкнул:
— Если сегодня не найдём купчую, я сначала отрублю тебе эту руку, чтобы было с чем вернуться и отчитаться.
Старший Фань ещё крепче сжал свою руку:
— Найдётся, обязательно найдётся…
От дверей донёсся яростный окрик, от которого заложило уши:
— А ну всем стоять!
Этот голос обладал такой силой, что все в доме невольно обернулись к выходу.
Девушка, окутанная вихрем снега, смотрела холодно, словно сверкающее лезвие тесака в её руке. Казалось, даже притолока двери, в которой брезжил тусклый свет, стала ниже под её взглядом.
Увидев Фань Чанъюй, Чаннин тут же всхлипнула и зарыдала в голос:
— А-цзе…
При виде Фань Чанъюй взгляд Фань Да забегал. Он замер, сгорбившись подле управляющего, и не смел проронить ни слова.
Цзинь-е же, мельком глянув на разделочный нож в руках Фань Чанъюй, пренебрежительно усмехнулся:
— О, это же старшая гунян семьи Фань.
Фань Чанъюй холодным взором обвела разгромленный дом, её лицо окаменело:
— Забирай своих людей и убирайся вон!
Цзинь-е приподнял веки, сочтя, что эта сирота ведёт себя слишком дерзко:
— В игорном доме всё делают по правилам. Старший Фань сказал, что этот дом принадлежит ему. Мы здесь лишь для того, чтобы забрать купчую в счёт его долга. А ваши семейные дрязги игорного дома не касаются.
Острый, словно кинжал, взгляд Фань Чанъюй вонзился в Фань Да:
— Значит, этот дом — твой?
Фань Да от зародившейся в душе робости не смел смотреть на Фань Чанъюй и решил воззвать к чувствам:
— Племянница, твоему дяде просто не оставили выбора. Я задолжал игорному дому серебро, и если сегодня не верну его, то лишусь руки. Второго брата и его жены больше нет, а у тебя с Чаннин нет братьев. Когда в будущем ты выйдешь замуж, то, чтобы в семье мужа тебя не обижали, за спиной должна быть опора в виде братьев из родного дома. Помоги дяде, отдай купчую, погаси долг. С этого дня я буду относиться к тебе и Нин-нян как к родным дочерям, а твой двоюродный брат станет тебе как родной. Когда выйдешь замуж, у тебя будет на кого положиться…
Фань Чанъюй не желала слушать этот вздор и холодно рассмеялась:
— Хочешь расплатиться домом за долги — отдавай свой собственный! С какой стати ты распоряжаешься моим? Что за нелепость! Твой сын-игрок — точная твоя копия, хорошо ещё, если ему самому руки не отрубят, а ты предлагаешь мне на него полагаться?
Фань Да, потеряв лицо от такой отповеди, ткнул в неё пальцем:
— Как только сердце у тебя повернулось такое сказать? Так проклинать родного брата! Ему ещё невесту в дом вводить, а если он отдаст свой дом, на что же он жениться будет? Вы с Нин-нян — всего лишь девчонки, всё равно со временем уйдёте в чужие семьи, зачем вам этот дом?
Фань Чанъюй от ярости лишь усмехнулась:
— Это наследство, оставленное мне и Чаннин родителями, и не тебе указывать, как мне с ним поступать.
Видя, что Фань Чанъюй твёрдо стоит на своём, Фань Да отбросил притворство и явил свою истинную подлую натуру:
— У Фань-эра (второго Фаня) не было сына. Теперь, когда он мёртв, его имущество и земли даже через суд отойдут мне. О чём ты, девчонка, споришь? Собираешься потащить это в дом будущего мужа? Ты не только свела в могилу собственных родителей, но ещё и семья Сун разорвала с тобой помолвку. С твоей дурной славой «звезды погибели» замуж выйти будет непросто, вот ты и решила прихватить приданое побольше? А твоя сестрица из-за твоего дурного сглаза тоже, небось, долго не протянет? Какой смельчак рискнёт взять в жёны такую проклятую?
Никто не успел заметить, как Фань Чанъюй шевельнулась, но в следующее мгновение разделочный нож уже был брошен. Лезвие пролетело в волоске от уха старшего Фаня и с силой вонзилось в стену позади него. Несколько срезанных прядей медленно опустились на пол.
Старший Фань побледнел от ужаса, его ноги задрожали, как в лихорадке, он открыл рот, но не смог издать ни звука.
Управляющий Цзинь-е и его подручные, до этого лишь забавлявшиеся зрелищем, при виде этого посерьёзнели, осознав, что перед ними человек не из робкого десятка.
Фань Чанъюй подняла глаза и в упор уставилась на Фань Да:
— Всё имущество, оставленное моими родителями, предназначено для лечения Чаннин. Тебе лучше прямо сейчас убираться вон вместе с этими людьми, иначе… Игорному дому нужна только твоя рука, а я вырежу всю твою семью, прежде чем отправлюсь на тот свет к отцу и матери!
— Ты!.. — Фань Да сильно вздрогнул. От взгляда Фань Чанъюй у него похолодело внутри; не смея больше смотреть ей в глаза, он заикаясь произнёс: — Тогда… тогда пойдём в гуаньфу, пусть нас рассудят! Посмотрим, кому власти присудят это имущество, тебе или мне!
Затем он, вновь согнувшись в поклоне, заискивающе обратился к управляющему, который, сидя широко расставив ноги, вальяжно восседал на стуле:
— Цзинь-е, послушайте… нельзя ли дать мне ещё пару дней сроку?
Управляющий холодно хмыкнул:
— В игорном доме Хуэйсянь («Собрание достойных») нет подобных правил для сбора долгов. Если об этом прознают, решат, что у нас и людей-то нет, раз не можем стребовать своё!
Он ледяным взором смерил Фань Да:
— Или ты всё же хочешь расплатиться правой рукой?
Фань Да мгновенно покрылся холодным потом и затараторил:
— Нет-нет, что вы, но эта девчонка…
Он покосился на Фань Чанъюй, по-прежнему чувствуя внутренний трепет.
Управляющий лишь усмехнулся:
— Раз ты уверен, что вещи твои, братья могут продолжать поиск.
Ему, разумеется, куда больше хотелось заполучить дом, который можно было выгодно продать, чем руку старшего Фаня. Цзинь-е скомандовал своим людям:
— Чего застыли? Ищите купчую!
Подручные снова принялись перерывать сундуки и крушить мебель. Фань Чанъюй стиснула зубы так, что послышался скрежет, а её кулаки сжались до хруста.
Цзинь-е с усмешкой добавил:
— Старшая гунян Фань, не обессудь, таковы правила игорного дома.
Видя происходящее, Чжао-данян почувствовала, как в груди разгорается тревога, но вдруг что-то вспомнив, поспешно выбежала на улицу.
Она не пошла куда-то далеко, а, протиснувшись сквозь толпу любопытных у дверей, принялась колотить в ворота дома семьи Сун:
— Сун Янь! Старший Фань привёл людей из игорного дома, чтобы отобрать купчую у Чанъюй! Ты ведь учёный человек, читаешь книги мудрецов, а супруги Фань-эр в своё время были к тебе очень добры. Выйди и замолви хоть слово за Чанъюй! Ты ведь цзюжэнь-лаое (уважаемый цзюжэнь), люди из игорного дома хоть немного, но проявят к тебе уважение!
Все соседи в переулке уже знали о беде в семье Фань, и лишь ворота семьи Сун оставались наглухо закрытыми. Сколько бы Чжао-данян ни колотила в них, изнутри не доносилось ни звука.
