— Вот видишь, — продолжила она. — Ты думаешь, что поступаешь правильно, но не спрашиваешь, чего хочет она. Десять лет ожидания не вернуть. Одним «пусть она выйдет за хорошего человека» не искупить. Ты должен сказать…
Она задумалась, не находя слов, и взглянула на Хунцэ. Тот, как всегда, не подвёл:
— Скажи ей: «Тогда я был не волен поступить, как хотел, но никогда не забывал тебя. Дни и ночи думал о тебе. Прости за долгие годы страданий. Больше не будет. Всё потерянное время я верну тебе, если только ты не прогневаешься и примешь меня. Клянусь жизнью, буду любить, беречь и не расставаться».
Они с Динъи словно разыграли сценку, и Жуцзянь остолбенел. Таких слов он бы и во сне не придумал. Теперь ясно, почему сестра без памяти влюблена в двенадцатого господина, тот умел говорить так, что сердце таяло.
Он с трудом переваривал услышанное:
— «Я не забыл тебя, думал о тебе день и ночь…» — пробормотал он, ошарашенный.
Динъи устало приложила ладонь ко лбу:
— Главное, чтобы она поверила, что ждала не зря, что ты ценишь её и останешься рядом. Вот и всё.
Он вдруг всё понял, отложил палочки и решительно поднялся:
— Тогда я сейчас же пойду к ней.
— Не спеши, — остановил его Хунцэ. — Скоро Новый год. У Со чинов не так много, зато гостей хоть отбавляй. Если явишься без предупреждения, могут быть пересуды. Позволь мне всё устроить. Попрошу седьмого вана под именем своей наложницы пригласить Хайлань в его дом, а там уж подумаем, как вас встретить.
Жуцзянь колебался:
— Седьмой ван не любит вмешиваться в чужие дела, неудобно тревожить его.
Хунцэ усмехнулся про себя: когда речь идёт о Динъи, седьмой ван готов на всё. Попроси, и половину своего дворца уступит.
Так мысли Жуцзяня прояснились, а Динъи даже позволила себе наставлять его, словно опытная советчица. Её удивляло, как охотно Хунцэ подыгрывает. Раньше он казался сдержанным и гордым, как в тот день, когда она пришла просить за Сячжи. Тогда в его взгляде было холодное превосходство, и она думала, что их пути никогда не пересекутся — он на высоте, она в пыли. Но судьба распорядилась иначе, и теперь она открывала в нём столько неожиданной нежности.
Она не ходила в особняк Чунь-циньвана, а он почти переселился к ней, устроив здесь свой кабинет. Конечно, ночевать вместе нельзя. Под надзором брата это было бы безрассудством. И всё же рядом с ним ей было спокойно. Они понимали друг друга без слов, одним взглядом.
Он действовал быстро. Уже на следующий день Жуцзянь встретился с Хайлань. Когда Дайцинь вернулся с вестями, Динъи как раз снимала повязку с головы Хунцэ, чтобы сменить лекарство.
— Как думаешь, что они сейчас делают? — спросил он с любопытством. — Столько лет не виделись, Жуцзяню пора бы проявить инициативу.
Она, занятая делом, не поняла:
— Что ты имеешь в виду?
Он улыбнулся:
— Ничего. Просто возраст у него уже такой, что пора бы понимать.
— Понимать что? — подозрительно спросила она.
Он не ответил, хотел потрогать рану, но она отстранила руку:
— Не трогай! Только что присыпала лекарством. Руки грязные.
Он, известный своей чистоплотностью, даже растерялся:
— Я вымыл их. После того как подрезал бонсай, мыл с мылом несколько раз.
Она ничего не сказала, лишь взяла его руку и вдруг прижала его палец к губам. Хунцэ замер, глядя на неё. Она спокойно закончила перевязку, а тёплый, мягкий палец всё ещё держала во рту, как будто пробуя на вкус.
— Динъи, — голос его дрогнул, — что ты делаешь?
Она взглянула на него из-под ресниц:
— Ты сказал, что руки чистые. Вот я и проверила.
Он с трудом сглотнул:
— Проверять можно и иначе. — Он встал, положил ладони ей на плечи, глядя прямо в глаза. — Жуцзянь не вернётся ещё с полчаса.
— И что же? — шепнула она, щеки её порозовели.
— А то, — он провёл пальцем по её губам, очерчивая их контур, — что мы можем украсть у жизни полдня счастья.
Мужчины всегда склонны к таким расчётам. Динъи смущённо улыбнулась, не отвечая, и, взяв его за руку, повела во двор:
— В саду зацвела слива. Утром был снег, пойдём посмотрим.
Он вздохнул, уступая, и, накинув на плечи белый халат из журавлиных перьев, вышел с ней под своды галереи.
В заднем дворе был крошечный сад, не сравнить с парками усадеб ванов, но изящный, с прудом и беседкой. Слива росла у подножия искусственной горки, и в северном ветре её алые цветы горели, как пламя. На ветвях лежал тонкий снег, белизна которого лишь подчёркивала яркость лепестков. Динъи стояла под деревом, щёки её заледенели, но улыбка была ясна, как утренний свет.
— Какая красота! — прошептала она. — У нас дома тоже была такая слива, только больше. Братья любили играть в учёных. Они ставили под деревом шахматную доску и играли прямо в снегу… Всё прошло. Из трёх братьев остался один.
В её голосе звучала тихая печаль. Хунцэ встал рядом, улыбнулся:
— Что-то теряем, что-то находим. Зато теперь у тебя есть я.
— Верно, — вздохнула она, дыхание её обратилось в лёгкое облачко. — Завтра канун Нового года. Ты пойдёшь во дворец к Императорскому Отцу?
— Да, — ответил он. — Хотел взять тебя, но в Чанчунь-юане строгие порядки. В этом году не выйдет, а в следующем непременно. Вернусь поздно, не стану тревожить тебя. А утром, в первый день года, приду и поведу тебя в храм Дунъюэ, на ярмарку.
Она кивнула. С ветки упала горсть снега, она поймала её ладонью. Снежинка растаяла, не успев коснуться кожи.
