— Я? — она опешила. — Да вы меня перехваливаете! Откуда у меня такое умение? Поручите мне сбегать по делам — справлюсь, а вот с тем, что вы говорите… нет, не потяну.
Старик Си цокнул языком:
— Чего бояться-то? Вы ж на «красном поручении», каждый день головы подбираете, глядишь, и привыкли, будто арбузы собираете.
Слишком уж легко он это сказал.
Что значит «каждый день головы подбирать»?
Сячжи не выдержал:
— Осуждённого казнят — семья тело забирает. А если бездомный, из приюта Хуайшу, приходят люди, увозят. Нам-то зачем этим заниматься?
Старик Си почесал затылок и растерялся:
— Так что же делать-то?
У Чангэн хлопнул себя по колену:
— Палач только рубит, а не собирает. Наш Сяошу не от лени отказывается, а потому что у нас завет от самого прародителя ремесла: не сметь нарушать. Вам, дядя Си, лучше к кожевнику Ма сходить. Денег не хватит, так соседи по двору скинутся, вы добавите, он сошьёт, переоденет, да в гроб уложит. А то ведь, когда родня покойницы приедет и увидит, во что её обратили…
Старик Си сложил руки в поклоне:
— Господин У, благодарствую. Как только отправлю свою покойницу, приду вас как следует отблагодарить. Эх, не доводилось мне с таким сталкиваться… Лучше бы уж я там лежал.
Он, взрослый мужчина, засучил рукава и заплакал по-настоящему, от сердца. Плакал о том, что остался один, что некому будет даже таз с водой подать, когда ноги мыть.
У Чангэн поднял ладонь, унимая его:
— Не говорите так. Мы же соседи, не положено. Вот что: Сяошу пусть сбегает на рынок, а я соберу народ, потолкуем, кто сколько сможет — сложимся, будет вам похоронная помощь. Согласны?
Старик Си уныло кивнул:
— Как скажете. Пойду велю нашей старшей госпоже пока уйти из дому, а то если узнают…
Сячжи фыркнул: заслужила ведь!
— Не пускайте её, — вмешался он. — Убежит — родня покойницы не найдёт виновную, вас живьём закопают! Дело-то серьёзное, разве спрячешься? Надо признать вину, поклониться, объясниться по-человечески.
Старик Си сник, как побитый баклажан:
— У неё брат, хоть и младший, но дутун. Вот я и боюсь.
Теперь, значит, страшно стало, а поздно.
Вэнь Динъи удивилась:
— Так ваша супруга — сестра дутуна?
В столице, где чиновников пруд пруди, звание не самое громкое, но для простого люда это немалая сила. Раньше Динъи жалела покойницу, а теперь только сочувствовала её напрасной судьбе. Родня есть, а она терпела унижения, жила с таким безвольным мужем и в конце концов погибла. Зачем?
Динъи уже переступила порог, но всё же не удержалась и бросила через плечо:
— Не мне судить, но чтоб невестка вернулась в дом мужа и заправляла всем — редкость невиданная.
Старик Си тяжело вздохнул из самой груди, но она уже не слушала, откинула полог и сошла со ступеней.
От Тунфу до рынка путь неблизкий, туда‑обратно полдня уйдёт. Динъи стояла во дворе, глядя на небо. Вечерело, на северо‑западе громоздились тучи — к ненастью.
Сячжи высунулся из окна:
— Разгрузи повозку, садись верхом. Увидишь кожевника Ма, не торгуйся, заманивай его как хочешь, лишь бы пошёл.
Динъи откликнулась и пошла в конюшню. За эти годы она прошла огонь и воду, девичья мягкость давно выветрилась: и возницу заменит, и уголь потащит, и в седле удержится. Раньше она бы и подумать о таком не смела. У маньчжуров девочек растят иначе, чем у ханьцев: те, что из рода Ци, — сильные, ловкие, а ханьские молодые госпожи с крошечными ножками, шагу не ступят без опоры, сидят в покоях, слушают ветер, глядят на ручей и ждут жениха.
Если бы родители увидели теперь, как она, задрав полы, садится на коня, умерли бы от страха во второй раз. Но что поделаешь? Такова жизнь. Не от хорошей доли она месит грязь, а ради куска хлеба. Для простого люда в городе и вздохнуть трудно; а ей повезло. Есть мастер, есть ремесло, можно прожить.
Гром гремел всё ближе, воздух тяжёлел, но дождь пока не лил, будто нарочно подгонял. В Пекине говорят: «Без ветра — три цуня пыли, с дождём — улица грязи». Надо успеть, пока сухо, иначе завязнешь по щиколотку.
Она пришпорила коня. Когда она добралась до лавки, объяснила, зачем пришла. Кожевник Ма нахмурился:
— Слышал я про это. Видишь ли, если казнь по закону — одно дело, а если смерть тёмная, без суда, — тронь не тронь, всё беда. Не подумай, что я суеверный, но кто ж без страха перед духами живёт? Не зря ведь народ на Новый год в храм ДунъюэХрам Дунъюэ (东岳庙, Dōngyuèmiào) — даосский храм в Пекине, посвящённый божеству Восточного пика горы Тайшань, одному из высших владык даосского пантеона. Храм служил центром культа загробного суда и управления судьбами людей; его многочисленные залы символически воспроизводят структуры подземного мира и посмертного воздаяния. More толпами идёт, свечи ставит. — Он понизил голос. — У кого обида велика, тот и после смерти не унимается. Заработок маленький, а беды на целый год. Зачем мне это?
Динъи знала, что он торгуется. Притворяется, чтоб цену набить. Она улыбнулась:
— Да кто ж не знает вашу сноровку! Это ж доброе дело, грехи смоете, покойница вас только благодарить будет.
— Видал ли ты благодарных призраков? — буркнул он, забивая медный гвоздь в седло. — Умер — разум угас, не различает добра и зла.
Динъи прикрыла рот ладонью и будто прошептала:
— Родня обещала не обидеть вас. Покойница, говорят, из-за ссоры с золовкой повесилась. Та теперь боится, совесть гложет. Попросите у неё, не откажет.
Кожевник смягчился, но виду не подал и только протянул:
— Всё равно не выйдет. Глянь, небо рвётся, сын мой со службы без зонта, надо ему отнести.
