Из столицы они выехали уже несколько дней назад. Чем ближе становился праздник середины осени, тем полнее и ярче наливалась луна. Людей было слишком много, в комнатах душно, и потому, воспользовавшись мягким светом, решили вынести столы и скамьи во двор. Под навесами развесили фонари, и получился настоящий пир под открытым небом. И выпить можно, и на луну полюбоваться, хоть какая-то отрада после нескольких суток пути, проведённых на ветру и под дождём.
Все спутники были люди военные, закалённые в походах, грубоватые и небрежные. За столом они гремели чашами, хлопали по столешнице, ели с таким шумом, будто штурмовали крепость. Вэнь Динъи сидела в углу, молча набивая рот, а насытившись, хотела поскорее уйти туда, где никого нет, чтобы прийти в себя. День выдался неудачный: насмешки стражи, неловкость с купанием, и чуть не выдала себя… С возрастом тело меняется, а ей, чтобы казаться мужчиной, приходилось каждый день стягивать грудь так туго, что порой перехватывало дыхание. Это была её тайна, которую нельзя было выдать даже под страхом смерти. Но сегодня она потеряла осторожность. Она задумалась, и шнурок, зажатый в руке, незаметно размотался, конец его скатился на пол и волочился по земле. Когда она спохватилась, было уже поздно.
Стыд какой! Ей хотелось провалиться сквозь землю. Хорошо хоть Шоутун, шедший впереди, ничего не заметил. Он вёл дорогу и не оглядывался. А вот двенадцатый господин… Она подняла глаза к небу. Луна сияла так ярко, что казалось вот-вот переменится погода.
Обернувшись, она увидела, как в зале пылают огни. Ван и члены Военного совета ужинали отдельно. Люди высокого ранга держались особняком, и в их круг ей не было пути. Что ж, не судьба. Значит, сидеть смирно. Она уткнулась в миску с лапшой, которую в почтовых станциях готовили на удивление вкусно. С уксусом и перцем — и сытно, и бодрит.
Она ведь числилась при седьмом ване, потому и ела вместе с отрядом стражи. После недавней истории все смотрели на неё косо, но она уже не принимала это близко к сердцу. Пусть. Она никому ничем не обязана. Если кто и виноват, так это они сами. За своё наказание они должны благодарить собственную глупость. По их логике, выходит, убитый сам виноват, что умер не вовремя? От злости она выпрямила спину, будто бросая вызов. С чего бы ей выглядеть виноватой? Стоит показать слабину, и будут давить ещё сильнее.
За столом повисла неловкость. Шоутун, старший в отряде, понимал, что случившееся бросает тень и на него: не сумел удержать подчинённых. С новым слугой он почти не общался, не знал его нрава. Формально он числился при стражниках, но занимался птицами, не из их среды. А эти грубияны, вроде Гао, не разбирали, над кем шутят. Они увидели тонкое лицо и полезли с дурачествами.
Он отпил вина и сказал:
— В последние дни всё спешили, я и не расспросил толком. Слыхал, твой учитель — У Чангэн?
Вэнь Динъи только теперь поняла, что он обращается к ней.
— Да, — ответила она. — Я шесть лет у него в учениках, всегда подавал ему нож и держал поднос. Вы знакомы с моим учителем?
— Так, кивком пересекались, — сказал Шоутун. — Но человек он прямой и справедливый, я его уважаю. Знал бы раньше, что ты его ученик, — по-другому бы присматривал. — Он поставил чашу. — Ляо Датоу и остальные уже были у господина просить прощения. Тот лежал, ему ноги разминали, а как услышал, вскочил и пнул их так, что полетели. Дело-то пустяковое, но доходит до верха и выходит некрасиво. Всё-таки речь о ване: у других под началом порядок, а у нас смута — позор. Потому ван и велел: три месяца без жалованья, а сегодня ночуют в конюшне. Сяошу, ты недавно у нас, людей не знаешь. Мы, стража, народ грубый, любим пошутить, да меры не чувствуем. Не принимай близко к сердцу. Если что случится, не выноси наружу — скажи мне, я сам разберусь с этими бездельниками. Мы, слуги, можем потерпеть, лишь бы не подводить хозяина. Ты ведь с двенадцатым господином ладишь, я слышал, но теперь служишь в доме Сянь-циньвана. Вошёл в храм — почитай Будду: седьмой ван теперь твой настоящий господин, понял?
В его словах звучал упрёк, и Вэнь Динъи, хоть и кипела внутри, вынуждена была проглотить обиду. Под низкой крышей голову не выпрямишь, а Шоутун — начальник, ссориться нельзя. Она выпрямилась и сказала спокойно:
— Всё понимаю, вы правы. Только одно хочу объяснить, чтобы не было недоразумений. Между мной и двенадцатым господином нет никакой близости. Он — ван, а я — пылинка, ему достаточно шевельнуть пальцем, чтобы меня не стало. Даже если бы у меня было десять жизней, не посмел бы заискивать. То, что сегодня случилось, — не по моей вине. Они начали свои шутки на виду у всех, а двенадцатый господин проходил мимо, увидел и остановил, вот и всё. Я тоже человек, у каждого есть границы. Стоять смирно, когда тебя раздевают, — на это я не способен. Но ваши слова я запомню: вы желаете мне добра, и я буду осторожнее. А Ляо и прочим передайте: я прошу прощения, во всём виноват я, не сумел отнестись с лёгкостью. Простите меня.
Последние слова прозвучали с вызовом. Шоутун понял это, и остальные тоже. Они переглянулись, кто-то примирительно сказал:
— Никто и не винит тебя. Это они дурака валяли, среди бела дня, при господине, ещё и во дворе. Нехорошо вышло. Шоутун лишь хотел, чтоб дело не разносили, не принимай иначе.
— Понимаю, — вздохнула она. — Скажу прямо: я из простой семьи, родни нет, один прибился к учителю, потом попал в дом вана, а он пожалел. Я человек не бойкий, шутки терплю, но без рукоприкладства. Деревенский я, неотёсанный, прошу снисхождения. — Она встала и низко поклонилась.
Все смутились. Вэнь Динъи знала, что поступает упрямо, но иначе нельзя. Уж началось, надо сказать всё, чтобы потом было меньше хлопот. Она понимала, что Цянь Чуаньцзы и прочие не оставят её в покое. Открыто они не посмеют, так исподтишка подножку подставят. Ей оставалось одно — поскорее попасть на ЧанбайшаньЧанбайшань / гора Чанбай (长白山, Chángbáishān) — священный вулканический хребет на границе Китая и Кореи, одно из ключевых мест происхождения маньчжурского народа. Вершина известна своим озером Тяньчи («Небесное озеро»). More. Пусть братья там в неволе, но если бы ей удалось устроиться рядом, хоть в шалаше, шить им одежду, варить еду — всё лучше, чем жить настороже среди чужих.
Когда ужин подошёл к концу, она, не притронувшись к вину, поклонилась и тихо ушла.
