Седьмой ван даже поперхнулся, потом, почесав нос, ответил:
— У него денег куры не клюют, зачем ему трудиться? Государь ведь запретил знаменным людям торговать, лавки держать нельзя, остаётся только есть, пить да веселиться. Разве плохо? Счастье ведь с рождения даётся, не прикажешь же ему кости переломать, чтобы стать как все!
Она кивнула:
— Логично. Но причём тут я?
— Я сватаю, — просто сказал он.
Динъи поперхнулась водой и закашлялась. Она вспомнила, как двенадцатый ван велел не посвящать седьмого в их тайну, а тот, выходит, всё понял. Ведь речь явно шла о мужчине. Она плохо скрыла себя тогда, когда узнала о гибели Жуляна и других. Она растерялась, не до осторожности было. Седьмой ван хоть и простоват, но в нужный момент смекалист. Она недооценила его.
— Н-нет, я ещё не думаю о таких вещах. Благодарю за заботу, господин…
— Ну ты прямо как моя прабабка, — вздохнул он. — Ей девяносто девять, а всё твердит: «Я ещё девочка». Тебе ведь почти восемнадцать, пора бы подумать о будущем. — Он помолчал, смутился и добавил: — Впрочем, двое мужчин тоже могут жить душа в душу. Зачем непременно с женщиной? Женщина только детей рожает, а дети, от кого ни будь, всё одно. Главное — взаимная привязанность. Когда чувства настоящие, пол не имеет значения. Жизнь коротка, миг, и всё.
Динъи окончательно растерялась. Двое мужчин, жить вместе? Он, выходит, так и не понял, кто она. Узнал бы, не стал бы сватать. Её бросило в дрожь.
— Господин, не шутите так, нельзя! Я человек честный, никогда не думал идти по такому пути. Вы же губите меня!
— Как гублю? — искренне удивился он. — Я ведь от чистого сердца. Подумай: ты беден? Беден. Не можешь обеспечить учителя, значит, не исполняешь сыновнего долга. А тут способ есть: и долг исполнить, и жить без нужды. Я же не о продаже говорю, я о чувствах. Я к тебе всей душой. Никогда ни о ком так не заботился. Кого хотел, тот сам приходил. А с тобой… не знаю, что делать, ночами снится! Разве это не любовь?
Динъи остолбенела и указала на него дрожащим пальцем:
— Так вы говорите… о себе?
Он понял, что проговорился. Его лицо, никогда не знавшее стыда, вспыхнуло. Он подумал: «А что тянуть? Всё равно двенадцатый опередит. Он ведь ван, у него преимущество». И, собравшись с духом, он сказал:
— Да, о себе! Что, я хуже других? Цел, здоров, руки-ноги на месте, слышу, говорю, всё при мне. Родители у меня знатные, имя громкое, хоть и не без скандалов, но я живу, как хочу. А иной столп государства, опора трона, свяжись с ним — и пропадёшь. Подумай, стоит ли рисковать жизнью? Со мной ты сыт, одет, я тебя берегу, жить будешь лучше, чем моя фуцзинь. Что скажешь?
Такого потрясения она ещё не испытывала. Все прежние беды померкли перед этим. Что творится в его голове?
Он, видя, что она молчит, занервничал:
— Не думай, я не обижу. Я человек верный, со мной тебе лучше, чем с Хунцэ. Не смотри, что он хэшо-циньван. Случись беда в Халхе, первым пострадает. Пожар у ворот — рыба в пруду гибнет. Хочешь жить спокойно — выбери меня. Я тебе дом куплю, работа твоя прежняя — птиц дрессировать, никто слова не скажет. Разве не выгодно?
Динъи только выдохнула:
— Не думал, что вы такой человек…
Он сам не ожидал, что дойдёт до этого. Но разве не Сяошу его довёл?
— Я ведь раньше был неприступен, — продолжал он, — сколько раз мне подсовывали молодых, и ни разу не взглянул. А тут будто заколдовали! Ты ведь и не красавец, ростом мал, упрям, а я всё равно тянусь. Есть у тебя противоядие? Дай, я проглочу, лишь бы отпустило. А то ведь дома и наложницы, и жёны ждут наследника, а в голове только ты, о небеса! — Он вдруг оживился: — Слушай, а если тебя переодеть в женское, никто и не догадается. Хочешь, устрою тебе звание, будешь у меня единственным в покоях!
Динъи онемела. И смех, и слёзы. С таким человеком спорить только хуже. Чем больше возражаешь, тем сильнее он увлекается, сам себе картины рисует. Сказать правду нельзя, двенадцатый ван строго запретил. Но и молчать невозможно, доведёт до обморока. Она выдохнула:
— Благодарю за доброту, господин, но я… не могу. Мужчина должен сам зарабатывать, пусть хоть дрова рубит, верёвки крутит, но не продавать себя.
— Кто говорит о продаже? — удивился он. — Я же с любовью! Разве это продажа? Неужто тебе совсем не по душе? Я ведь не урод, не хуже двенадцатого. Почему же ты меня не замечаешь? Только смотри, я человек упрямый. Чем труднее достать, тем сильнее хочу. Не вынуждай, а то возьму силой, потом не жалуйся.
— Господин, нельзя же так, вы ведь ван… — прошептала она, отступая.
— И твой законный хозяин, — напомнил он. — От макушки до пят ты принадлежишь мне. Знаешь, что значит «баои»1? Пока в одежде вроде бы свой, а без одежды мой!
— Что вы говорите! — вспыхнула она. — Мне нужно продолжить род, передать фамилию…
— Какой род? У тебя никого не осталось. Родители не восстанут из могилы, чтобы укорить. Эй, чего ты отстраняешься, я ж не съем!
Его раздражало её сопротивление. Вспомнив, как она была близка с Хунцэ, он вдруг решился, схватил её лицо ладонями и, не раздумывая, прижался губами к её пылающему рту.
- Баои (包衣, bāoyī) — а крепостные знаменного дома, находившиеся в прямом подчинении вана или его семьи. Передавались по наследству как часть имущества. Статья на википедии на английском, китайском, японском, корейском и вьетнамском: https://en.wikipedia.org/wiki/Booi_Aha ↩︎
