Бездна — Глава 37

— В этом мире всегда находятся те, кто считает себя очень умным, а остальных — дураками. Но на самом деле те, кто мнит себя мудрецами, не обязательно таковы, а вот те, кто принимает других за глупцов, и есть настоящие дураки, — однажды, когда мы вместе выходили из интернет-кафе, внезапно сказал мне Хань Пиньму.

Я не понимал, к чему он вдруг это завёл и на что намекает, поэтому лишь поддакнул и согласно кивнул.

— Есть время вечером? Сходим перекусим? — спросил Хань Пиньму. Я удивился: на моей памяти на ужин он съедал всего одну лепёшку с яйцом, я никогда не видел, чтобы он ел по ночам, и уж тем более он никогда не приглашал меня. Но тут я вспомнил о событиях в команде и решил, что ему, возможно, нужно что-то мне сказать. Подумав, что и мне стоит кое-что прояснить, я согласился.

Для перекуса выбрали шашлычную палатку неподалёку от кафе. Место было глухое, поэтому народу там было немного. Хань Пиньму заказал шашлычков и взял несколько бутылок пива.

— Ты ведь не местный, не с месторождения? — спросил Хань Пиньму, уплетая шашлык. Я спросил, с чего он это взял. Он ответил, что по моему поведению не скажешь. Когда я уточнил, что именно не так, он пояснил: — Это очевидно. Ты говоришь, что живёшь в микрорайоне Пиньань, но каждый раз ездишь домой на автобусе. Будь ты из детей нефтяников твоего возраста, ты бы точно брал такси.

— В микрорайоне Пиньань живут руководители уровня начальников отделов и выше. Чеки за такси можно сдать в бухгалтерию и получить компенсацию, зачем тогда трястись в автобусе? — сказал он с лукавым блеском в глазах.

— Родители запрещают мне играть в интернете, я сбегаю тайком, как я им чеки покажу? — это было единственное оправдание, которое я смог придумать на ходу.

— Ты какого года? Кто по гороскопу? — снова спросил Хань Пиньму. Я ответил, что 1987 года рождения, Кролик. Хань Пиньму заметил, что мне, выходит, уже двадцать пять, почему же я только на четвёртом курсе? Я пояснил, что после второго курса ушёл на два года в армию, поэтому и выпускаюсь позже.

Вопросы Хань Пиньму казались случайными, но на деле в них крылся подвох. Год рождения можно назвать наугад, а вот с животным-покровителем сложнее. Чтобы он не начал допытываться дальше, я перехватил инициативу: — Капитан Хань, вы же всегда возвращаетесь домой ровно в девять, с чего вдруг решили позвать меня перекусить? Хань Пиньму отправил в рот кусочек жареного тофу и ответил, что просто проголодался, а голодать вредно для желудка.

— Что планируешь делать после выпуска? Собираешься возвращаться на месторождение? — снова спросил Хань Пиньму. Я ответил, что не уверен: в последние годы дела на приисках идут неважно, набора сотрудников не было уже давно, так что загадывать рано.

Прожив на месторождении пару-тройку лет, я в общих чертах понимал ситуацию и старался показать Хань Пиньму, что я здесь свой. Я ожидал, что следующей его фразой будет: «Твои родители — начальники, сам ты отслуживший студент, устроиться на прииски тебе будет проще простого». Тогда разговор снова свернул бы на моих «родителей», и мне пришлось бы опять лгать. Опыт подсказывал: на одну ложь требуется три новых, чтобы всё сошлось. Опасаясь, что не смогу потом всё оправдать, я поспешил добавить, что после выпуска собираюсь уехать работать в столицу провинции или поступать в магистратуру.

Хотя это тоже была ложь, по крайней мере, сейчас она не требовала подтверждений.

Хань Пиньму кивнул: — Учиться — это хорошо, уехать в город — тоже. Пока молодой, уезжай из этих мест. Нравы здесь дурные, все, кто хоть на что-то способен, уже разъехались.

Я не понимал, почему он так отзывается о родном крае, и спросил, что именно здесь не так. Хань Пиньму взглянул на меня: — Неужели ты за столько лет сам не почувствовал? Не зная, кивать мне или мотать головой, я отшутился, сказав, что со средней школы жил у родственников в столице провинции, так что порядков на месторождении почти не знаю. С этими словами я сунул в рот шашлычок из бараньих почек, намереваясь закрыть тему.

— Если не брать всё остальное, то хотя бы отношения между мужчинами и женщинами… тут полный беспорядок, — Хань Пиньму, казалось, всё же хотел высказаться. — На Чанчуаньском месторождении нефти-то почти не осталось ещё с девяносто восьмого года. Посмотри на эти «станки-качалки» в полях: из одной трубы наполовину идёт вода. Поэтому последние лет пятнадцать большинство рабочих зарабатывают на выездных «трудовых фронтах».

— Уедут на такой «фронт» на год, муж с женой в разлуке, вот и случаются всякие неприглядные истории, словно на дынном поле или под сливовым деревом, — продолжил он. — Поэтому конец года — самое жаркое время для местной полиции. Бывает, муж возвращается домой в декабре и обнаруживает, что жена беременна, хотя его весь год не было. Начинаются драки. Или жена возвращается и обнаруживает, что у муженька дома кто-то завёлся. И снова драки.

О подобных случаях я слышал, но обсуждать их не хотел, поэтому молча пил пиво и ел шашлык.

— И это ещё полбеды. Ты же знаешь, месторождение — это обособленный мирок. «Директор лишь ртом шевельнёт, а рабочие уже ноги до смерти сбивают», вот некоторые и начинают хитрить. Например, отправляют жён обивать пороги у начальства, а сами делают карьеру через «дамские связи». Дети не свои, а они ходят гоголем. На самом деле у таких людей душа чернее ночи, кто знает, сколько зла они успели совершить, — Хань Пиньму всё продолжал говорить. Я не понимал, к чему он это завёл. Неужели его семья распалась из-за измены его отца, Хань Шуанлиня, и он теперь так остро на это реагирует? Но случай Хань Шуанлиня явно не вписывался в его рассказ.

Видя моё молчание, Хань Пиньму залпом осушил стакан пива. Заметив, что шашлык на столе почти закончился, он крикнул хозяину: — Ещё двадцать порций баранины!

— SN ведь тоже выходил на тебя? — пока хозяин возился с заказом, внезапно понизив голос, спросил Хань Пиньму.

Я опешил от такого резкого поворота в разговоре. Но в глубине души я понимал: именно ради этого он и позвал меня сегодня. Я кивнул: — Да, выходил.

— Что он тебе предложил? — спросил Хань Пиньму. Я ответил, что он обещал делить призовые поровну. Он кивнул: — Ты честен.

Я усмехнулся.