— Возвращайтесь-ка пораньше отдыхать, — внезапно кто-то зевнул. — Ночь на дворе.
Это был Сун Цяньцзи.
Потирая глаза, он поторопил их:
— Посторонитесь-ка.
Он провёл вне дома весь день и очень скучал по своим цветам и овощам.
Скучал по фасоли у входа, огурцам на шпалерах и картофелю в земле.
Разлука длилась всего лишь день, с утра до вечера, но казалось, будто миновало бесчисленное множество осеней1.
«Они тоже наверняка по мне скучают», — подумал Сун Цяньцзи, глядя на луну.
Он двинулся вперёд неспешной, прогулочной походкой.
Мэн Хэцзэ с остальными во внутреннем круге оберегали его, Чжао Юйпин и его люди во внешнем круге в замешательстве держали оборону, а ученики в самом крайнем ряду настороженно следили, не пойдёт ли Чжао Юйпин в атаку.
И вот, пока Сун Цяньцзи делал несколько шагов, он привел в движение весь строй — люди, обступившие его тремя внутренними и тремя внешними рядами, последовали за ним.
Сун Цяньцзи просто шёл своей дорогой.
Главный пик, зал Цянькунь.
Огни сияли ослепительно, торжественно звучала ритуальная музыка.
Это был главный зал даосского мастера Сююня; обычно он восседал на почетном месте, источая невольное благоговение и держа всё под контролем.
Но сегодня на главном месте сидел другой, и ему пришлось довольствоваться вторым.
Старец в белых одеждах, занимавший главенствующее место, улыбнулся:
— Не церемоньтесь, не стесняйтесь. Раз уж это праздничный пир, расслабьтесь. — Он повернулся к музыканту у колоколов-бяньчжун и распорядился: — Играй что-нибудь радостное!
Сказав это, он принялся пить вино, ведя себя как полноправный хозяин.
Глядя на Святого Каллиграфии, присутствующие в зале постепенно оживились.
Кто-то подошел поднять чашу за победителя испытания каллиграфии и живописи; Цзи Чэнь поднял кубок и осушил его залпом.
Его сердце терзали муки, и вкус вина, разумеется, казался горьким.
Чжао Му и Вэй Чжаньян, занявшие соответственно второе и третье места, сидели позади него и сверлили его спину холодными, полными негодования взглядами.
Многие про себя недоумевали: Святой Каллиграфии назначил этого мальчишку Цзи Чэня победителем, но не принял его в ученики.
Непонятно, был ли он им доволен или нет.
После трех кругов вина кто-то внезапно выпрямился во весь рост и громко произнес:
— У ученика есть дело, о котором нужно доложить. Прошу Святого рассудить нас.
Музыка мгновенно смолкла.
Весь зал замер в изумлении, но из уважения к присутствию Святого все быстро притихли, лишь обмениваясь мысленными посланиями:
— Чьего рода этот младший, что осмелился нарушить приличия перед лицом Святого Каллиграфии?!
— Это двоюродный брат Цзи Чэня. Кому не известно, что Цзи Чэнь раньше был никчемным мусором, гнилой грязью, которую не прилепишь к стене? Именно этот Цзи Гуан из боковой ветви — будущее семьи Цзи из округа Байфэн.
— Неужели он вышел сейчас, чтобы поздравить брата?
Улыбка на лице Святого Каллиграфии угасла:
— Говори.
— Иероглифы «куриное яйцо» были написаны не Цзи Чэнем! Он проявил неслыханную дерзость, обманув Святого, ведь у него нет и капли таланта к Пути талисманов! — Цзи Гуан сложил руки в приветствии; его лицо выражало непоколебимую праведность и решимость, забывшую о жизни и смерти. Он провозгласил: — У меня есть доказательства. Взгляните, вот что писал Цзи Чэнь прежде.
В зале поднялся шум.
Чжао Му едва удерживался, чтобы не расхохотаться, хлопнув по столу.
Но не успели доказательства явиться свету, как Цзи Чэнь, словно кот, которому наступили на хвост, внезапно подскочил, бросился вперед и схватил Цзи Гуана за руку:
— Замечательно! Спасибо, что озвучил это вместо меня, дорогой брат! Ты мне поистине родной человек!
Однако лицо Святого Каллиграфии заметно омрачилось.
- Один день разлуки — словно три осени (一日不见，如隔三秋, yī rì bù jiàn, rú gé sān qiū) — образное выражение, означающее тоску по кому-либо, когда время в разлуке тянется невыносимо долго. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
