— Не беспокойтесь! Человеческая жизнь — дело первостепенной важности, и Зал распорядителей ни за что не станет сидеть сложа руки. Лишь когда мы убедимся, что оба в целости и сохранности, мы вновь назначим время для испытания. Что вы об этом думаете?
Эти слова были подобны холодной воде, попавшей в котел с кипящим маслом: толпа под помостом зашумела еще сильнее.
Старейшины на помосте так и замерли в изумлении. Что за блажь нашла на этого негодяя по фамилии Чжао? Не поздновато ли он решил строить из себя наставника, пекущегося об учениках?
Неужели тот Чжао Цзихэн ему вовсе не родня, а лишь прикрытие, и именно эти двое — его настоящие родственники, раз он так обезумел, едва они пропали?
Чжао Юйпин, видя это, преисполнился гордости. Не ожидали? Тот, кто нападает первым, властвует над другими, а тот, кто мешкает, сам оказывается во власти других.
— Зал распорядителей и Зал дисциплины всегда отличались пониманием высшего долга, полагаю, у вас двоих не будет возражений.
Старейшины молча переглянулись. Каковы бы ни были истинные причины поступка Чжао Юйпина, внешне он выглядел образцом добродетели и справедливости.
Даже если честность, справедливость и открытость во внешнем секторе были лишь видимостью, ее следовало поддерживать безупречно, чтобы большинство верило и соблюдало правила.
Ученики под помостом разволновались, кто-то уже выкрикивал:
— Мэн-шисюн никогда не водился с Сун Ло, как они могли исчезнуть вместе? Наверняка этот Сун Ло навредил ему! Он испугался, что сегодня не сравнится с Мэн-шисюном, и пошел на такую подлость!
— Не паникуйте, мы тоже поможем с поисками. Мэн-шисюн — достойный человек, хранимый небесами, он обязательно выйдет из беды невредимым!
Оба пропали одновременно, но их репутация была диаметрально противоположной. Вскоре Сун Цяньцзи уже заочно признали злодеем, и дело шло к тому, что суд начнется прямо на месте.
Чжао Юйпин с облегчением выдохнул.
Теперь, когда почва подготовлена, кто посмеет донести на меня? Стоит лишь твердо стоять на том, что это ложный навет и поддельные улики, и победа останется за мной. К тому же, если мои люди найдут их первыми, я смогу вовремя ото всех избавиться.
Он глубоко вдохнул:
— Тогда слушайте мои распоряжения, на сегодня…
— Я нашел их! — громогласный крик донесся с края площади.
Этот голос был до боли знаком; от сильного волнения он звучал на диво мощно, многократно отражаясь эхом от горных склонов:
— Сун Цяньцзи и Мэн Хэцзэ здесь! —
У Чжао Юйпина потемнело в глазах, дыхание перехватило, и он едва не лишился чувств.
Кричавший был облачен в парчовое одеяние и увенчан нефритовой короной, всем своим видом излучая богатство. Это был не кто иной, как Чжао Цзихэн.
***
Чжао Цзихэн вчера не был пьян.
Он снял целиком башню Чуньфэн Жуюй у подножия горы Хуавэй и пригласил приятелей из числа учеников внешнего сектора выпить и послушать музыку.
Богатому юноше никогда не недоставало льстецов среди сверстников.
Благоухающие цветы, крепкое вино, подушки в объятиях красавиц; золотые кубки, нефритовые чаши и сосуды из цветного стекла.
По сравнению с щедростью Чжао Цзихэна его вздорный нрав не стоил и упоминания.
Все вокруг напились до беспамятства, и лишь он, вопреки обыкновению, едва пригубил вино, сохранив ясность взора.
Еще до рассвета вошли пригожие служанки, чтобы прислуживать ему.
Омовение благовониями, облачение в одежды, пристегивание меча, расчесывание волос и закрепление короны.
Чжао Цзихэн погладил красавицу по гладкой щеке и вздохнул:
— Все же здесь жить куда приятнее. Словно дома.
— Только не забывайте о своей рабе, Чжао-сяньши.
Красавица рассмеялась и попыталась обвить его руками, но он ловко отстранился:
— Полно дурачиться, у меня сегодня важные дела.
Скудные жилища во внешнем секторе он считал свинарниками и конурами, а потому редко возвращался туда на ночлег. Завершив дневные занятия, он вместе с друзьями спешил вниз с горы и каждую ночь проводил среди «цветов и ив»1.
- «цветов и ив» (花街柳巷, huājiē liǔxiàng) — образное обозначение увеселительных кварталов и публичных домов. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
