Изысканная тёплая спальня. Во внутренней чистой комнате клубится горячий пар. Внешний зал сухой и элегантный, а разделяет их величественная трёхстворчатая нефритовая ширма с узором из облаков.
Цай Чжао разморило в ванне от тепла, и она, наслаждаясь удобством, невольно вздохнула:
— Почему каждый раз, когда я принимаю ванну, ты непременно садишься снаружи? Моя репутация тебе совсем не важна?
Му Цинъянь, сидевший за столом и вертевший в руках фарфоровую чашку с росписью тушью, ответил:
— Какое отношение репутация Фэн Чжао-гунян имеет к тебе, Цай-нюйся?
Цай Чжао выпрямилась:
— О, теперь меня зовут Фэн Чжао? А как же Фэн Хань?
— Фэн Хань уже погребён на Сюэлине.
— А что насчёт третьего шисюн? Он тоже из шести школ Бэйчэня, оставаться вот так открыто в Цзунтань Демонической секты не очень-то хорошо, — вспомнила Цай Чжао.
Рука Му Цинъяня замерла, он медленно поставил чашку:
— Пусть зовётся Фэн Сань. Впредь зови его Сань-гэгэ, чтобы не проговориться, назвав шисюном.
Цай Чжао едва не поскользнулась в ванне:
— Фэн Сань — как же скверно звучит. Хм, его дед по матери — старый глава секты Инь Дай, а мать — Цинлянь-фужэнь. Пусть тогда будет Дай Цинъюй.
— Хм-хм, неплохое имя подобрала, — у Му Цинъяня зачесались зубы от ревности.
Сердце Цай Чжао дрогнуло, и она поспешно произнесла:
— Кстати, ты только что сказал, что твоя почтенная родительница находится в этой самой усадьбе. Что ты намерен делать?
— Ничего не намерен, — Му Цинъянь понимал, что девушка переводит тему, но не стал её разоблачать. — Я обещал отцу, что позабочусь о ней до конца её дней, значит, позабочусь. Когда разберусь с Не Чжэ и его прихвостнями, найду для неё чистое и уютное место, где будет еда, питьё и слуги. Лишь бы Сунь-фужэнь не вздумала выставлять напоказ величие тай-фужэнь главы секты.
То, что сын называет родную мать «такая-то фужэнь», само по себе было целой историей.
Цай Чжао тихо вздохнула:
— Мать не проявляет доброты, сын не проявляет сыновней почтительности — Небесный путь вращается, и в конце концов придёт воздаяние. Твоя мать больше десяти лет не справлялась о тебе и не заботилась, так что подобный исход закономерен.
Му Цинъянь кончиком пальца уперся в дно чашки, заставляя её кружиться круг за кругом.
— Нельзя сказать, что она совсем не справлялась. Поначалу Не Чжэ относился к ней неплохо, но потом любовь остыла, чувства развеялись.
И он снова стал добр к своей первой супруге Ли Жусинь-фужэнь. Это и неудивительно. Не Чжэ постарел, и у него остался единственный сын от Ли-фужэнь. Ради Не Сыэня ему пришлось обходиться с первой женой получше.
— И тогда наша хитроумная Сунь-фужэнь снова вспомнила обо мне, по праздникам и без повода присылая всякие вещи. Сделав круг, она обнаружила, что на мужчин полагаться нельзя, и вспомнила о сыне, — в его голосе сквозила ядовитая насмешка.
— Как же она… как ей хватило духа? — Цай Чжао не могла такого вообразить.
Му Цинъянь посмотрел на ширму:
— Она говорит, что была вынуждена так поступить. Якобы она притворялась равнодушной, чтобы я мог выжить, и чтобы Не Чжэ перестал воспринимать меня всерьёз.
Цай Чжао ахнула:
— Это правда?
— Пустословие и только, ни единого слова правды, — рассмеялся Му Цинъянь. — Бо находится в Хуанлаофэне, в северной части Ханьхай шаньмай. Даже если бы она сама не желала заботиться обо мне, ей достаточно было после смерти Не Хэнчэна послать весточку или распустить слух. С боевыми искусствами Бо вызволить меня из тогдашнего хаоса в Цзилэгуне было проще простого. Но она действительно забыла, что у неё есть сын, всей душой желая лишь разжечь былую страсть с Не Чжэ и продолжить жизнь в богатстве и почёте.
Среди старших женщин рядом с Цай Чжао были либо великодушная и отважная Цай Пиншу, либо живая и простодушная Нин Фэн. Человек честный и открытый не может представить, насколько подлым бывает чужой эгоизм и трусость — точно так же, как с летними насекомыми нельзя говорить о льде1.
Она покачала головой, не проронив ни слова.
Му Цинъянь продолжил:
— Четыре года назад скончался мой отец, я покинул Хуанлаофэн и занялся делами секты. Тогда нашёлся кое-кто, кто выскочил и принялся советовать мне наладить мир с Сунь-фужэнь, ведь мы — плоть от плоти и кровь от крови. Тогда я отправил его налаживать мир и согласие с Яньваном.
Прислонившись к стенке ванны, Цай Чжао задумчиво посмотрела на потолок:
— Если я скажу «так ему и надо», не будет ли это звучать неподобающе для ученицы праведной секты?
— Ты и так похожа на лазутчика Демонической секты, засланного в шесть школ Бэйчэня, — Му Цинъянь с серьёзным видом сдерживал смех. — В общем, впредь будь ко мне добрее, не зли меня изо дня в день!
— Да когда это я злила тебя изо дня в день! — Цай Чжао почувствовала себя несправедливо обиженной. — И вообще, моя тётя говорила, что в Поднебесной полно бессовестных отцов и матерей, переносящих горести и невзгоды ради детей. Твой случай — редкое исключение.
Её мысли вильнули в сторону, и она добавила:
— На самом деле третьему шисюну тоже пришлось нелегко. С малых лет его отправили в секту Цинцюэ, не было и десяти лет, как Цинлянь-фужэнь скончалась. Эх, тоже достоин жалости.
Му Цинъянь с силой хлопнул ладонью по столу:
— Разве можно сравнивать раннюю смерть матери и мать с волчьим сердцем и собачьими лёгкими! Ты и трёх фраз не можешь сказать, чтобы не упомянуть Сун Юйчжи. Неужели тебе так трудно?!
Цай Чжао тоже с силой ударила по воде:
— Когда ты глотал его Сюэляньдань, то говорил, что задолжал ему, а теперь, когда человек пришёл просить долг, ты делаешь такую мину! Это ты злишь меня изо дня в день!
В груди Му Цинъяня вспыхнуло пламя, он вскочил и взмахнул длинным рукавом. Нефритовая ширма с грохотом повалилась.
Цай Чжао поспешно погрузилась в воду по плечи:
— Ты что творишь?!
Му Цинъянь стоял перед ванной, прямой, словно нефритовая гора, а в его глазах застыл ледяной холод. Не осталось и следа от недавнего добродушного веселья.
Он произнёс:
— Сегодня я объясню тебе всё предельно ясно. Ты проделала путь в тысячи ли, чтобы найти меня, и я был несказанно рад, рад больше, чем если бы прирезал Не Чжэ. Но то, что ты пришла вместе с Сун Юйчжи, меня не радует! Я задолжал этому Суну, и когда бы он ни пришёл требовать долг, я признаю его, но я не потерплю, чтобы эти слова слетали с твоих губ!
Хотя Цай Чжао и раньше знала, что этот человек переменчив и капризен, увидев сейчас, как он меняется в лице быстрее, чем перелистываются страницы книги, она всё же испугалась и сжалась под водой, не смея и слова вымолвить.
Му Цинъянь пристально смотрел на девушку, от которой над поверхностью воды осталась лишь голова, и его слова становились всё острее:
— Я навидался повадок подлых людей, и все, кто пытались меня одурачить, уже мертвы! Если тебе мил Сун Юйчжи, то просто умой руки и не заботься о том, жив я или мёртв, не проявляй то безграничную заботу, то желание отстраниться. Если же ты вздумаешь стоять ногами в двух лодках, стараясь угодить обоим, то я…
Хотя в душе Цай Чжао кричала о несправедливости, в этот момент она не удержалась и с любопытством подняла голову:
— То что ты сделаешь?
— То я пойду и умру!
— Правда?! — Цай Чжао вдруг захотелось рассмеяться.
Му Цинъянь вскинул брови и свирепо прорычал:
— И тебя заберу с собой в смерть!
От этого крика Цай Чжао нырнула на самое дно ванны.
- С летними насекомыми нельзя говорить о льде (夏虫不可语冰, xià chóng bù kě yǔ bīng) — невозможность обсуждать вещи с тем, чьи знания ограничены узкими рамками его опыта. ↩︎
