Здесь местность была выше, и как раз можно было разглядеть внизу, в не столь отдалённых кустах, двух человек, которые негромко переговаривались.
Это оказались Ци Линбо и Дай Фэнчи. Можно было видеть лишь их головы, а слов было не разобрать.
Цай Чжао подтолкнула Сун Юя к бамбуковой трубке, жестом веля ему наклониться и слушать — неизвестно, как была устроена эта трубка, но голоса Ци Линбо и Дай Фэнчи непрерывным потоком доносились из неё.
— Разве я не говорила вчера второму шисюну есть побольше?.. Я вижу, что сегодня ты снова похудел, — раздался голос Ци Линбо.
Дай Фэнчи вздохнул и промолчал.
— Почему нам обязательно нужно приходить сюда для разговоров? Почему второй шисюн больше не заходит ко мне в Сяньюй Линлунцзюй (Бессмертный нефрит, резиденция Ци Линбо)?
— Моё нынешнее положение весьма неловкое, я не хочу тебя обременять.
— Тогда второй шисюн помог тому самозванцу, потому что был введён в заблуждение, а не из желания помогать тигру совершать зло.
Я уже говорила с отцом, и он сказал, что нисколько не винит второго шисюна.
— Учитель милосерден и великодушен, он, конечно, не станет меня винить. Но как посмотрят на меня остальные собратья по секте? Даже третий шиди смог заметить неладное в том самозванце, а я совершенно ничего не заподозрил.
— Третий шисюн с детства рос подле отца. Если говорить о понимании отца, то даже мне, его собственной дочери, с ним не сравниться, к тому же ты, второй шисюн, рос подле матери. Второй шисюн, не кори себя больше, мне больно на это смотреть.
— Линбо, я знаю о твоих чувствах, но нам лучше в будущем держаться друг от друга подальше. Мы уже выросли, всё не так, как в детстве. Если ты будешь слишком близка со мной, третий шиди будет недоволен.
— Недоволен? Хм! Третий шисюн никогда не обращал на меня внимания. Не говоря уже о том, с кем я близка, даже если бы я однажды умерла, он, пожалуй, узнал бы об этом последним!
— Шимэй, не говори так. Вы всё-таки… эх… Жена учителя вырастила меня, я не могу тебе навредить. Пусть мои познания в боевых искусствах ничтожны, но стоит тебе, шимэй, приказать, и я пойду хоть на тысячи мечей и в кипящее масло! Если нарушу клятву, пусть небо и земля покарают меня! Эх, нам всё же стоит видеться пореже!
Ци Линбо долго молчала, а затем произнесла:
— Второй шисюн, в последнее время мать часто говорит мне, чтобы я хорошенько подумала о свадьбе.
— Почему жена учителя заговорила об этом?
Ци Линбо ответила:
— Мама говорит, что жизнь в замужестве — словно человек, пьющий воду, сам знает, холодна она или тепла1. Она велела мне хорошенько подумать, сможет ли безграничный почёт и власть искупить холодное безразличие и одиночество.
— Жена учителя… жена учителя правда так сказала? — голос Дай Фэнчи задрожал. — Шимэй, шимэй, я… эй-эй, шимэй, подожди меня, подожди…
Раздался шум шагов, и оба удалились.
Сун Юй отстранился от бамбуковой трубки и посмотрел на Цай Чжао.
Цай Чжао тоже посмотрела на него.
Они долго глядели друг на друга, и наконец Сун Юй спросил:
— Ты сама сделала эту бамбуковую трубку?
Цай Чжао ответила:
— После того как я в первый раз увидела их разговаривающими там, я за ночь срубила бамбук и сделала её. Расстояние как раз подходящее, будь оно чуть больше, звук бы не доходил.
— Подслушивать чужие разговоры — неправильно.
— О.
Они снова уставились друг на друга.
Спустя мгновение Сун Юй вновь сдался:
— Ты привела меня послушать это — что это значит?
— Ничего не значит. А что думает третий шисюн?
Сун Юй на мгновение задумался.
— Моя помолвка с Линбо…
— Третьему шисюну не нужно объясняться, — Цай Чжао развернулась и пошла прочь, небрежно махнув рукой на прощание. — Я с детства люблю подслушивать у стен, но не люблю выслушивать объяснения.
С тех пор в секте среди тех, кто пребывал в подавленном настроении, прибавился ещё и Сун Юй.
Третьими, кто напоролся на лезвие Цай Чжао, стала целая группа людей.
Сейчас обстановка на утёсе Десяти Тысяч Рек и Тысячи Гор была весьма щекотливой: Сун и Цай, Сун и Ци, Ци и Дай — всё было настолько запутано и непредсказуемо, а учеников в секте насчитывались сотни, так что любителей посплетничать хватало. Те, кто был поприличнее, просто переглядывались и посмеивались, а те, кто похуже, неизбежно пускались в грязные толки.
Однако, неведомо как, стоило им со смешками закончить обсуждение, как они обнаруживали, что шимэй Сяо Цай сидит на корточках неподалёку и с улыбкой слушает их, и бог знает, как долго. Когда она поднималась, отряхивая юбку, то непременно желала «попросить совета» у почтенных собратьев по секте.
И отказаться было нельзя; в любом случае, если они не соглашались, она всё равно лезла в драку. После того как их без лишних слов основательно поколотили, ученики, поддерживая друг друга, возвращались восвояси с разбитыми лицами, и всё болело ещё много дней.
Если бы они обсуждали её саму, получить взбучку было бы ещё полбеды, но обиднее всего было то, что ученики порой толковали лишь о старческом романе овдовевшей третьей тётушки с кухни и пятого дяди, сажающего цветы на заднем склоне горы, — и за это их лупили точно так же.
Если ты падал на колени и молил о пощаде, она била тебя за то, что ученик предка Бэйчэня не может быть таким бесхребетным;
Если ты ложился пластом и признавал поражение: «бей, раз хочешь», — она била тебя со словами: «никогда не слышала подобных просьб, обязательно нужно их исполнить»;
Если же тебя побили только позавчера, она говорила: «если не видел мужа три дня, следует протереть глаза и взглянуть на него по-новому», — и после этого избиение повторялось по кругу.
Все с воплями бросились жаловаться Цзэн Далоу, но Цай Чжао заявила, что всё это было лишь «оттачиванием мастерства», а какой дурной умысел может быть в дружеском поединке между собратьями? Все просто её неправильно поняли, так что Цзэн Далоу не нашёлся что сказать.
Тогда все с плачем пошли жаловаться Сун Юю, но тот с мрачным лицом избил учеников ещё раз, назвав это «починкой загона после пропажи овец».
- Словно человек, пьющий воду, сам знает, холодна она или тепла (如人饮水，冷暖自知, rú rén yǐn shuǐ, lěng nuǎn zì zhī) — только сам человек по-настоящему знает свою ситуацию или чувства. ↩︎
