«Собачье отродье» считал, что полагаться лишь на пару слов умирающего человека и отправляться в легендарную главную цитадель Демонической секты, где, по слухам, повсюду рыщут демоны, слишком опасно, поэтому он изо всех сил уговаривал Сань Мэньсина не действовать импульсивно.
Только тогда Сань Мэньсин признался, что у него сохранились обрывки воспоминаний о жизни до двух или трёх лет.
Он смутно помнил ребёнка такого же возраста, как он сам. Их кормили с рук, а когда они плакали — утешали. На изящных башмачках с тигриными мордами1 были пришиты крупные жемчужины, над головой висели и звенели блестящие серебряные колокольчики, а под карнизом крыши нежно перезванивали нефритовые подвески. Они кувыркались и играли на огромной мягкой кровати, и если кто-то из них случайно скатывался вниз, толпа людей наперебой бросалась к ним, чтобы подхватить на руки…
— В любом случае, я должен пойти и посмотреть! Умру ли я, или просто зря потрачу время — я обязан попробовать! Я не могу всю жизнь гнить в этом глухом захолустье! — голос высокого и худого юноши в лохмотьях звучал твёрдо, а грязь и пыль не могли скрыть его поразительной красоты.
— Фубао, дождись моего возвращения. Я построю тебе и крёстной матери большой дом, одену вас в шелка и атлас, и каждый день на столе будут куры, утки, рыба и мясо!
Это были последние слова Сань Мэньсина перед уходом.
Этот уход затянулся на три года.
Свет свечи постепенно тускнел. Му Цинъянь встал и заменил её на толстую сальную свечу.
— Когда он уходил, Чжэнъян-гэгэ не было и пятнадцати. Путь до Ханьхай-шаньмай далёк, денег у него при себе почти не водилось, и я даже не знаю, как он туда добрался, — вздохнул Сюэ Юфу. — Позже я спрашивал Чжэнъян-гэгэ об этом, но он ничего не рассказал. Он перестал быть таким, как в детстве, когда не таил от меня ни единого слова… Хорошо ли Чжэнъян-гэгэ жилось у вас?
Му Цинъянь не ответил, а вместо этого спросил:
— Когда спустя три года он вернулся, он убил всех жителей деревни?
Сюэ Юфу снова вздохнул:
— На самом деле, через полгода после ухода Чжэнъян-гэгэ в деревню внезапно прибыла группа людей. Они забрали супругов Го и ещё несколько семей из соседних домов, а вернулись те лишь через несколько месяцев. Только потом я узнал, что человеком, забравшим их, был Не Хэнчэн.
Сначала Сюэ Юфу не придал этому значения. В то время он был занят тем, что брался за любую работу, чтобы заработать денег и обеспечить матери более безбедную жизнь. Лишь спустя долгое время до него дошли слухи, что те несколько семей, которых увозили, сказочно разбогатели. Однако сколько бы соседи ни расспрашивали, те не смели проронить ни слова.
Прошло ещё два с лишним года. Однажды Сюэ Юфу, закончив работу в городке, вернулся домой с ноющими от усталости спиной и поясницей. Ему нужно было вскипятить воду, сварить кашу, накормить и уложить спать старую мать, а также приготовить еду на следующий день, чтобы она не голодала, пока его нет дома.
Семнадцатилетний юноша унаследовал телосложение своего отца-охотника. Он вырос широкоплечим, крепким и обладал недюжинной силой. Изначально он тоже хотел пойти по стопам отца, ведь торговля шкурами и костями зверей приносила деньги быстрее. Однако стоило Сюэ-фужэнь, разум которой давно помутился, услышать слова вроде «пойти на охоту в горы», как она начинала биться в истерике и безумно рыдать. Сюэ Юфу пришлось оставить эту затею.
Глубокой ночью, когда луна поднялась над верхушками деревьев, он увидел через окно вдалеке, в стороне окраины деревни, поднимающееся в небо красное зарево и чёрный дым. Хижина семьи Сюэ как раз располагалась в середине деревни Суйшицунь, ближе к её концу, иначе в те годы Сюэ-фужэнь не встретила бы маленького Му Чжэнъяна, пришедшего с окраины за водой.
Сюэ Юфу немедленно вскочил с кровати и бросился к краю деревни. Его взору предстало душераздирающее море крови. От пылающих домов веяло обжигающим жаром. Все хозяева соседних с семьёй Го домов — и мужчины, и женщины — лежали в лужах крови. У тел были либо вырваны языки, либо разрублены челюсти; повсюду были разбросаны части тел, а на земле остались лишь плачущие дети.
Сердце Сюэ Юфу екнуло, и он бросился прямиком к дому Го.
Он увидел супругов Го Саньвана, чьи конечности были отрублены; их заживо пригвоздили к полуразрушенной стене. А их единственный сын, Го Дабао, которого они лелеяли как зеницу ока, лежал на земле с отрубленной головой.
Сюэ Юфу прекрасно знал, как сильно супруги Го любили этого сына: его еда и одежда не уступали тем, что были у молодых господ в домах городских богачей.
Он помнил один холодный день, когда ему было шесть лет. Сюэ-фужэнь сварила два лишних горячих яйца и велела сыну тайком отнести их Му Чжэнъяну. Когда маленький Сюэ Юфу подошёл к дверям дома Го, он увидел Му Чжэнъяна, одетого в рваную одиночную рубаху. Тот дрожал на пронизывающем ветру и едва держался на ногах от голода. Супруги Го с издёвкой выплеснули ему миску прокисших помоев. В то же самое время Го Дабао, одетый в тёплую и добротную одежду, сидел на кане2 и грыз маринованную куриную ножку.
В глубине дома спиной к нему стоял статный молодой человек, держащий в руке длинный меч, с которого капала свежая кровь. Когда он обернулся, Сюэ Юфу увидел его лицо и с радостным криком бросился к нему:
— Дагэ!
Подойдя ближе, он заметил на одной стороне длинной шеи Му Чжэнъяна жуткое ярко-красное клеймо в виде цветка. Сюэ Юфу дрожащей рукой коснулся его:
— Те… они прижигали тебя раскалённым железом? Они пытали тебя?!
После трёх лет разлуки некогда бедный и изнурённый юноша превратился в статного красавца в приличной одежде.
— Фубао, я вернулся, — Му Чжэнъян улыбнулся. Лёгким движением запястья он стряхнул капли крови с кончика меча и убрал его в ножны. — Оплатим обиды обидами, а за месть отплатим местью.
Только тогда Сюэ Юфу узнал о нынешнем положении Му Чжэнъяна. Несмотря на то что он с огромным трудом добрался до Ханьхай-шаньмай, его приняли за самозванца. Сейчас ему чудом удалось сохранить жизнь, но его имя всё ещё не было восстановлено.
Доски кровати в комнате были откинуты, обнажая два углубления в земляном полу, где были спрятаны золото и серебро.
Му Чжэнъян указал на первую яму, в которой были аккуратно сложены более десяти круглых слитков чистого серебра:
— Это награда, которую они получили два с лишним года назад, предав меня.
Затем он указал на вторую яму, забитую золотом, серебром и драгоценностями с нефритом:
— А это сокровища, оставленные им моей покойной матерью более десяти лет назад.
Сюэ Юфу замер в оцепенении. Даже не считая серебряных слитков, стоимости одной или двух вещиц из той груды драгоценностей хватило бы, чтобы прокормить десятерых деревенских детей, и всё же супруги Го так жестоко обращались с Му Чжэнъяном.
Му Чжэнъян выхватил из-за пояса остро заточенный короткий нож и торжественно вложил его в руку Сюэ Юфу:
— Фубао, порядки в этом мире черны, как ночь, и ты совсем не можешь разобрать, находишься ли ты среди людей или в преисподней. Ни боги, ни небеса не даруют нам справедливости, мы можем лишь добыть её сами. Ни один из тех в деревне, кто издевался над моей крёстной матерью, будь то мужчина или женщина — мы никого не оставим в живых.
Сюэ Юфу поднял голову и заглянул в эти прекрасные глаза, в которых застыл цвет жестокой крови. Глубоко запрятанная обида многих лет вскипела в его сердце, и он крепко сжал нож…
— И после этого вы вдвоём вырезали всю деревню, — Му Цинъянь осторожно снял нагар с дрожащего фитиля свечи.
Сюэ Юфу покачал головой:
— Убили только тех, кто глумился над моей матерью, и тех неблагодарных скотов. После мы устроили пожар и сожгли всю деревню дотла, а Чжэнъян-гэгэ выпустил на поля и межи несколько мешков ядовитых змей, скорпионов и насекомых. В деревне Суйшицунь стало невозможно жить, и тем, кто не погиб, не оставалось ничего другого, кроме как бежать.
Му Цинъянь терпеливо слушал:
— А что потом? Какие планы были у Му Чжэнъяна?
Сюэ Юфу снова покачал головой:
— Чжэнъян-гэгэ сказал, что у Не Хэнчэна повсюду глаза и уши, и он не может часто видеться со мной, чтобы не навлечь беду на нас с матерью. Он дал мне много серебра, велел сменить имя вслед за ним, а также нашёл добродетельного наставника, к которому я отправился в ученики, чтобы заложить хорошую основу. Мои кости и жилы не годились для изучения высших боевых искусств, поэтому я мог тренировать лишь внешние техники. Чжэнъян, исходя из моих способностей, отобрал подходящие синьфа внутренней энергии, собрал их в свиток и давал наставления по совершенствованию.
Му Цинъянь спросил:
— Получается, Му Чжэнъян питал глубокую ненависть к Не Хэнчэну? И он ни в коем случае не мог служить ему?
Сюэ Юфу горько усмехнулся:
— Служить Не Хэнчэну? Как это возможно! Чжэнъян-гэгэ во сне видел, как заживо съедает Не Хэнчэна, а затем возвращает наследие клана Му. — Его лицо помрачнело. — К сожалению, у Не Хэнчэна не только полно прихвостней, но и его собственное совершенствование — первое под небесами. Как ни посмотри, силы фракции Не подобны монолиту, в который ни иголке не пролезть, ни воде не просочиться.
Му Цинъянь, нахмурившись, прошёлся по комнате, словно что-то обдумывая.
Остановившись, он произнёс:
— Хозяин Сюэ, пожалуйста, продолжайте.
Сюэ Юфу сказал:
— В последующие несколько лет, вплоть до исчезновения Чжэнъян-гэгэ, мы тайно виделись всего четыре раза.
— В первый раз это случилось через три года, когда я только завершил обучение боевым искусствам и, собрав с десяток человек, основал небольшое укрепление здесь, в горах Фунюшань. Чжэнъян-гэгэ пришёл поздно ночью с вином, чтобы поздравить меня, и мы вдоволь пили на крыше. В ту ночь Чжэнъян-гэгэ был очень счастлив. Он сказал, что наконец нашёл способ одолеть Не Хэнчэна. Если план удастся, то не только Не Хэнчэн, но и вся его фракция обратится в прах, а сам он сможет вернуть себе Шэньцзяо, объединить Поднебесную и навеки вписать своё имя в историю.
Му Цинъянь приподнял бровь:
— Он не сказал, что это за способ?
— Не сказал, — Сюэ Юфу покачал головой. — Чжэнъян-гэгэ говорил, что как бы трудно ни было, он должен успешно довести этот план до конца.
Он продолжил:
— Вторая встреча случилась два года спустя. Однажды ночью Чжэнъян-гэгэ внезапно пришёл, неся в руках хрустальный футляр, внутри которого лежал сочный и свежий снежный линчжи.
— Снежный линчжи? — сердце Му Цинъяня дрогнуло. — Это редкое сокровище растёт лишь на безлюдных вершинах гор Сюэлин. Стоит ему покинуть снежные края, как менее чем через десять дней оно завянет.
Сюэ Юфу сказал:
— Верно. Чжэнъян-гэгэ говорил, что этот снежный линчжи не выменять и на горы золота. Некоторое время назад он как раз был по делам в Сюэлин и мимоходом сорвал его, чтобы подпитать ослабленное тело моей матери.
На губах Му Цинъяня появилась лёгкая улыбка — хорошо, теперь концы сошлись с концами.
— Кроме подношения снежного линчжи, что ещё он говорил?
Сюэ Юфу ответил:
— В тот раз Чжэнъян-гэгэ был ещё радостнее, чем в прошлый. Он усадил меня выпить с десяток кувшинов вина и, смеясь, сказал… сказал, что встретил гунян, с которой готов разделить и жизнь, и смерть. Она не только из хорошей семьи и благородного нрава, но и обладает мягким характером, любит поговорить и посмеяться. И когда в будущем Не Хэнчэн отправится к Янь-вану, он приведёт ту гунян повидаться с моей матерью. Я беспокоился, что та гунян станет презирать мою мать. Но Чжэнъян-гэгэ сказал, что этого ни в коем случае не случится, ведь она самая лучшая гунян в Поднебесной, а на сердце у неё чисто, точно ясное небо. О, кстати, ту гунян, кажется, звали Сяо Шу. Хм, хотя я и слышал, что женщины из Демонической… Шэньцзяо свирепы и деспотичны, но по этому имени сразу понятно, что она добродетельная особа.
Лицо Му Цинъяня приняло странное выражение:
— Му Чжэнъян искренне любил ту гунян?
— Конечно.
— И это не было притворством?
— Чжэнъян-гэгэ готов был сердце и печень вынуть, лишь бы отдать ей!
Му Цинъянь спросил ещё раз:
— Му Чжэнъян никогда не использовал ту гунян?
На этот раз Сюэ Юфу замялся:
— Это… Моя третья встреча с Чжэнъян-гэгэ состоялась ещё через год с лишним. В тот раз он был словно лишившийся души, он сказал… сказал…
Он в нерешительности взглянул на Му Цинъяня. Тот холодно произнёс:
— Сюэ-да-данцзя, того человека уже нет в живых, так что не бойтесь говорить всё как есть. Только так мы с вами не лишимся доброго расположения.
Сюэ Юфу стиснул зубы:
— Чжэнъян-гэгэ сказал, что случайно ранил собственного брата-близнеца — то есть вашего отца, глава секты Му, Му Чжэнмина-да-гунцзы!
Му Цинъянь резко обернулся, его взгляд был подобен молнии.
Сюэ Юфу, пересилив страх, продолжил:
— Хоть Чжэнъян-гэгэ в обычные дни часто сетовал на Му-да-гунцзы, говоря, что тот слишком вялый и совсем не стремится к успехам, я знал, что он всё равно очень любит и уважает своего старшего брата. Он часто повторял, что когда в будущем род Не будет искоренён, он позволит Му-да-гунцзы отправляться куда угодно и делать что угодно — жить свободно, более не скованным никакими узами.
Лишь тогда жажда крови, исходившая от Му Цинъяня и готовая, казалось, поглотить всё живое, немного утихла.
— Почему он ранил моего отца?
На лице Сюэ Юфу отразилось замешательство:
— Чжэнъян-гэгэ был пьян и говорил невнятно, я мало что понял. Словно бы он собирался что-то совершить, ваш отец не согласился, и между братьями завязалась потасовка, в которой он нечаянно ранил вашего отца. Ещё Чжэнъян-гэгэ сказал, что, к счастью, Сяо Шу не знает о его намерениях. Если бы она узнала, что её использовали, то неизвестно, простила бы она его или нет.
— При той встрече он рассказал только это? — спросил Му Цинъянь.
— В тот раз Чжэнъян-гэгэ просто было тяжело на душе, и он пришёл излить мне горести. Протрезвев, он ушёл. Больше ничего не было.
Му Цинъянь тяжело опустился на место:
— Была ещё четвёртая встреча, она же последняя. Говорите.
Сюэ Юфу скорбно произнёс:
— Прошло ещё около полугода. Как раз наступил день рождения моей матери, и Чжэнъян-гэгэ пришёл посреди ночи, чтобы вручить подарок. На этот раз на его лице наконец-то снова сияла улыбка. Он с воодушевлением рассказывал, что Сяо Шу-гунян согласилась выйти за него замуж, и он намерен выбрать благоприятный день, чтобы просить её руки. Также он упомянул, что Не Хэнчэну осталось недолго, и его заветное желание скоро исполнится. Кто же знал, что я вижу его в последний раз. Прошло уже почти двадцать лет, но о нём больше не было ни слуху ни духу. Я давно уже втайне догадывался, что он, должно быть… уже… уже…
Крупный мужчина внезапно разрыдался, всхлипывая так сильно, что не мог вымолвить ни слова:
— Жизнь Чжэнъян-гэгэ была полна горестей. Ему досталась такая неразумная мать, как Оуян-фужэнь, такие бессердечные твари с волчьими сердцами и собачьими лёгкими, как чета Го-ши, и такой коварный старый ублюдок, как Не Хэнчэн. И вот, когда он наконец был готов зажить счастливо, он… он…
— Прошлого не воротишь, — безразлично отозвался Му Цинъянь. — Руки Му Чжэнъяна были в крови: он убивал и тех, кто заслуживал смерти, и тех, кто нет. Он перевернул весь мир Улинь вверх дном, утопив его в море крови и горах трупов. Столько выдающихся героев с несравненным боевым мастерством погибло, даже не зная, с кого спрашивать долги. Так что даже если Му Чжэнъян отправился в преисподнюю к Янь-вану, он получил по заслугам.
Свеча погасла, начало светать. Му Цинъянь широким шагом вышел из комнаты, Ю Гуанъюэ поспешил следом.
Когда они отошли на несколько десятков шагов, Ю Гуанъюэ негромко произнёс:
— Глава секты, этот Сюэ, возможно, рассказал не всё.
— Я знаю, не спеши, — спокойно ответил Му Цинъянь. — В таких делах нельзя давить допросами, нужно дать ему время всё вспомнить. Впрочем, я и так узнал уже немало.
- Башмачки с тигриными мордами (虎头鞋, hǔtóuxié) — традиционная китайская детская обувь, считающаяся оберегом. ↩︎
- Кан (炕, kàng) — традиционная китайская печь-лежанка, обогреваемая дымовыми газами. ↩︎
