Съев пару ложек, она нахмурилась:
— Хозяйка, с этим бульоном для вонтонов что-то не так. Вы что, разбавили костный бульон водой?! Я уж не буду придираться к тому, мясо это с передней или с задней ноги, но этот лук… Сколько раз я говорила: лук нужно резать прямо перед подачей! Нельзя оставлять тот, что нарезали ещё вчера. Посмотрите, он же совсем не сочный…
Хозяйка с грохотом бросила большой половник в железный котёл и разразилась бранью:
— Чжао-эр, ты в моей лавке эти вонтоны ешь с тех пор, как от груди тебя отняли, и всегда было: «Хорошо-то как, здешние вонтоны лучшие в Поднебесной»! А теперь ты выросла и начала нами брезговать! Вэнь Далан, что лепёшками торгует, и Цзу Эрнян, торговка баоцзы, уже приходили ко мне жаловаться. Говорили, что позавчера тебе лепёшки показались недостаточно мягкими, а вчера начинка в баоцзы была с каким-то не тем вкусом! Соседи, рассудите нас! Девчонка с малых лет ела эти продукты, а теперь воротит нос то от одного, то от другого! Это как в пьесе поётся: «Видеть лишь улыбку новой, но не слышать плача прежней»1! Знаю я, Чжао-эр, ты из дому отлучалась, повидала большой мир и теперь презираешь наш захолустный городок! Ох-ох-ох, житья совсем не стало…
Голос у хозяйки был зычный, он разносился по всей улочке, так что Цай Чжао оставалось только позорно бежать.
Получив нагоняй на пустой желудок, она снова бесцельно побрела под мелким дождём.
Гладкая и ровная дорога из серого камня, каждая лавка, каждый поворот — она могла бы найти их с закрытыми глазами. Это был её родной город, одновременно знакомый и чужой: казалось, всё осталось по-прежнему, но в то же время всё стало иным.
Или же изменилась она сама?
В большом поместье глубоко в горах Ю Гуанъюэ и Шаньгуань Хаонань прятались за дверью, перешёптываясь.
— Глава секты изучает архивы уже три дня. Неужели ещё не закончил? Старейшина Янь ведь говорил, что там всего одна стопка.
— Старейшина Янь действительно принёс только одну стопку, но потом глава секты велел нам достать другие свитки для сравнения. Кто знает, сколько он ещё просидит.
— Ой, дождь пошёл.
— Это всего лишь изморось, в этой туманной дымке есть некая поэтичность.
— Какая ещё поэтичность? Син-эр больше всего ненавидит такую погоду, ничего ведь не просушишь.
— Смотри, смотри! Глава секты открыл окно! Он замер и на что-то смотрит. На дождь? Неужели главе секты нравится дождливая погода?
— Вряд ли.
— Откуда тебе знать! Ты что, червь в его животе?
— Неважно, нравится это главе секты или нет. Чжао-Чжао-гунян это точно не по душе, потому что дождь мешает ей гулять по улицам. А значит, и главе секты это не понравится.
— Ладно, твоя правда.
Цай Чжао в подавленном настроении вернулась в долину и столкнулась с Фань Синцзя, который как раз докладывал супругам Цай Пинчунь о состоянии Сун Шицзюня. Он долго и занудно перечислял все необходимые лекарственные ингредиенты и в конце негромко добавил: после полного осмотра стало ясно, что главу школы Сун спасти можно, но его меридианы и даньюань повреждены слишком сильно, что, боюсь, сократит срок его жизни.
Когда Фань Синцзя ушёл, Нин Сяофэн пробормотала:
— Почему мне эти слова кажутся такими знакомыми?
— Лекарь, осматривавший тогда старшую сестру, сказал то же самое, — тут же подхватил Цай Пинчунь.
При мысли о Цай Пиншу на Нин Сяофэн нахлынула печаль. Она вспомнила о Сун Шицзюне, лежащем в беспамятстве на кровати — заросшем щетиной, измождённом и пожелтевшем, — и со вздохом произнесла:
— Всю жизнь у этого парня всё шло как по маслу, вёл он себя дерзко и нагло, так и напрашивался на побои, и кто бы мог подумать, что на старости лет его ждёт такая участь. Эх, ведь они кровная родня, а этот Сун Сючжи оказался слишком жестоким. Обычно тихий и незаметный, а как дошло до дела — сразу нанёс смертельный удар!
Цай Пинчунь оставил это без комментариев и обратился к дочери:
— Ты нашла какие-нибудь зацепки насчёт пурпурно-нефритового Золотого Подсолнуха?
Цай Чжао вытянула три пальца:
— За эти три дня я почти перевернула ту усадьбу в городке вверх дном, но ничего не нашла.
Нин Сяофэн сказала:
— Твой отец за эти три дня тоже прочесал всю долину, и тоже пусто. Может, твоя тётя вынесла пурпурно-нефритовый Золотой Подсолнух из долины Лоин ещё до своей смерти?
— Мама, неужели ты думаешь, что пурпурно-нефритовый Золотой Подсолнух — это какая-то ценная вещь? Такая находка легко навлекает беду, и тётя, пока была жива, ни за что не стала бы подставлять других. Мне кажется, она спрятала его перед самой кончиной или… доверила кому-то? Эх, как назло, я проболела три дня в беспамятстве и ничего не знаю.
— Не ты одна так думаешь. Тот человек, что стоит за кулисами, скорее всего, тоже решил, что старшая сестра кому-то доверила пурпурно-нефритовый Золотой Подсолнух, — Цай Пинчунь налил жене чашку горячего чая. — За эти три дня я тщательно проанализировал события последнего года и, наконец, кое-что понял.
Он поднял голову:
— Кто именно приходил на похороны старшей сестры? Какие секты?
Нин Сяофэн принялась загибать пальцы:
— Мы не хотели огласки, так что людей было немного. Пришли из пяти школ Бэйчэня, Чан-дагэ, высокопоставленные монахи из храма Чанчунь, ещё банда Цинчжу, что у входа, и даже моя мама в полном беспорядке добралась, чтобы воскурить благовония.
Цай Пинчунь произнёс:
— Тот человек из тени хорошо знал старшую сестру. Он понимал: чтобы не навлекать на нас беду, она после своей смерти не оставит пурпурно-нефритовый Золотой Подсолнух в долине Лоин, а доверит его тому, кому полностью верит и на кого никто не подумает. И этот человек был среди тех, кто пришёл на её похороны.
Цай Чжао вздрогнула:
— Кто же это мог быть?
— Я спрошу вас: если бы вы были на месте старшей сестры, кому бы вы доверили пурпурно-нефритовый Золотой Подсолнух? — спросил Цай Пинчунь у жены и дочери.
— Я? — Нин Сяофэн опешила. — Ну, я бы доверила… — Она на мгновение задумалась. — Самое опасное место — самое безопасное. Я бы тайно закопала его в родовую могилу этого старого черепахи Ян Хэина, никто бы и не догадался!
Цай Чжао звонко рассмеялась:
— Ха-ха-ха, мама, ты такая забавная!
— Что смешного? В чём я не права!
— Тётя не решилась уничтожить пурпурно-нефритовый Золотой Подсолнух только потому, что боялась. Вдруг он когда-нибудь кому-то понадобится. А если закопать его в могилу семьи Ян, этот чёрный камень смешается с землёй, и его даже призраки не найдут. Какая тогда разница, уничтожен он или нет!
— Ну так скажи сама! — рассердилась Нин Сяофэн.
Цай Чжао задумалась:
— Обычно лучше всего было бы доверить его учителю или дяде Чжоу. У них высокое мастерство, в их руках власть, они смогли бы защитить пурпурно-нефритовый Золотой Подсолнух.
Цай Пинчунь спросил:
— А если твоя тётя заподозрила их?
Цай Чжао поражённо замерла.
Цай Пинчунь раздельно произнёс каждое слово:
— Та фраза главы секты Му была верна. Тот человек за кулисами приложил столько усилий, чтобы вырезать всю семью Чан, только потому, что Чан-дагэ что-то почуял. У Чан-дагэ не было доказательств, но что, если он поделился своими подозрениями с твоей тётей?
Нин Сяофэн испуганно воскликнула:
— Нельзя доверить Ци Юнькэ, нельзя доверить Чжоу Чжичжэню, Сун Шицзюню, Цю Юаньфэню, Ян Хэину… один ненадёжнее другого. Значит, это… — Она почти выкрикнула имя.
— Поэтому Чан-дагэ и погиб, — мягко перебил жену Цай Пинчунь. — В ночь резни в семье Чан они наверняка обыскали всю усадьбу Чанъубао, но ничего не нашли.
— Кто же тогда остаётся? — Нин Сяофэн совсем запуталась, но вдруг её глаза блеснули. — Точно, наставник Факун!
— Вот почему после церемонии поминовения Великого предка Бэйчэнь Не Чжэ без всякой причины подослал людей перехватить нас на обратном пути, — сказал Цай Пинчунь. — При этом только на храм Чанчунь напали прямо у их порога, ворвались внутрь и подожгли храм во многих местах.
Зрачки Цай Чжао сузились:
— Значит, нападения на остальные группы были лишь отвлекающим манёвром, а их настоящей целью был храм Чанчунь?
— Верно, Чжао-Чжао очень сообразительная, — кивнул Цай Пинчунь. — Если я не ошибаюсь, тот человек из тени уже воспользовался случаем и обыскал храм Чанчунь, но снова ничего не нашёл.
— Раз за разом терпя неудачи, он в конце концов подстроил так, чтобы третий шисюн поразила «Ледяная Энергия Инь», заставив нас самих искать для него пурпурно-нефритовый Золотой Подсолнух, — Цай Чжао была до глубины души потрясена. — Папа, ты такой умный.
— Наговорили-то сколько, — Нин Сяофэн всплеснула руками. — Позвольте спросить вас, о умнейшие люди, где же в итоге спрятан этот чёрный камень?
Отец и дочь замолчали.
Спустя долгое время Цай Чжао вздохнула:
— Я поищу ещё где-нибудь.
Глядя на тонкую фигуру уходящей дочери, Цай Пинчунь вдруг произнёс:
— Если Му Цинъянь так и не совершит никакого великого зла, а Чжао-Чжао он и правда по сердцу, пусть будет как будет… В крайнем случае, можно и на побег решиться.
Нин Сяофэн чуть не поперхнулась чаем:
— Что ты такое несёшь?! Моя драгоценная Чжао-Чжао в будущем должна выходить замуж с приданым на десять ли и пиром на весь мир! А ты про тайный побег… Совсем голову потерял!
Цай Пинчунь вздохнул:
— Тебе не кажется это странным? Сун Юйчжи поразила Ледяная Энергия Инь больше года назад, почему же Чжао-Чжао вернулась в долину Лоин на поиски только сейчас?
Губы Нин Сяофэн дрогнули.
Цай Пинчунь продолжил:
— Она знала, что старшая сестра спрятала пурпурно-нефритовый Золотой Подсолнух с глубоким умыслом. Как бы Сун Юйчжи ни беспокоился из-за невозможности исцелиться, Чжао-Чжао не собиралась по-настоящему помогать ему в поисках. Лишь когда все ночные орхидеи Сюэчжао были уничтожены и у неё не осталось повода для беспокойства о последствиях, Чжао-Чжао действительно решилась искать сокровище.
Он усмехнулся:
— В этом Чжао-Чжао — истинная наследница долины Лоин, до мозга костей пропитана холодным безразличием.
— Ты такой же, вы с дочерью заботитесь только о своих, — тихо произнесла Нин Сяофэн. — Эх, лишь у Пиншу-цзецзе сердце было по-настоящему горячим.
— Те, у кого сердца горячие, уходят рано. Разве у Чан-дагэ оно не было горячим? Эх, только с холодным сердцем можно прожить долго. — Цай Пинчунь похлопал жену по плечу. — Но с Му Цинъянем Чжао-Чжао ведёт себя иначе. Му Цинъянь вместе с ней поднимался на Сюэлин, чтобы добыть слюну Сюэлинь Луншоу. Вместе они отправились и на Сюэчжао. Му Цинъянь вполне мог, воспользовавшись неосмотрительностью Чжао-Чжао, припрятать несколько побегов материнского куста ночной орхидеи. Будь у него ещё и пурпурно-нефритовый Золотой Подсолнух, этого хватило бы для совершенствования демонических техник, и всё же Чжао-Чжао ни на миг не усомнилась в нём. Есть вещи, которые не исчезнут лишь оттого, что мы гоним мысли о них прочь.
Нин Сяофэн терзалась тревожными думами:
— Ну почему она опять связалась с этим по фамилии Му?
Цай Чжао полдня бродила по влажной долине и в конце концов прокралась в жилище Цай Пиншу.
При жизни та каждую весну, в пору цветения, или глубокой осенью, когда опадала листва, привозила маленькую Цай Чжао из городка в долину погостить.
Цай Чжао стянула промокшую верхнюю одежду и кубарем завалилась на кровать Цай Пиншу.
Хотя хозяйки не было в живых уже почти пять лет, Нин Сяофэн по-прежнему поддерживала здесь идеальный порядок. Постель была мягкой и сухой, столы и стулья сияли чистотой, даже белила и румяна в шкатулке были свежими, словно всё ждало возвращения Цай Пиншу из странствий по цзянху.
Усталость последних двух недель навалилась разом, образы прошлого замелькали в сознании, подобно теням на фонаре2, и в конце концов замерли на фразе, сказанной Ли Вэньсюнем.
«Я опасался, что в пути, в глуши, почтовый голубь выдаст тайну…»
Почему эта фраза не давала ей покоя? Что в ней было не так?
«В пути, в глуши, почтовый голубь выдаст тайну…»
Голубя можно выпустить и на полпути. Если он хорошо обучен, то всё равно найдёт нужное направление и место.
Но даже в храме Чанчунь, где славились умением тренировать птиц, вряд ли смогли бы заставить голубя опуститься точно в руки идущему человеку. Такое под силу разве что ловчим птицам вроде кречетов, привыкших выслеживать добычу в полёте.
«Опасался, что в пути… голубь… тайну…»
Цай Чжао резко вскочила, на лбу выступил холодный пот, а сердце забилось, словно боевой барабан.
Наскоро набросив одежду, она под дождём бросилась к голубятне, чем изрядно напугала чету Цай, которые любовались ненастьем из окна напротив. Схватив зонт, они поспешили за дочерью.
Цай Чжао ворвалась в голубятню и принялась там лихорадочно искать что-то.
— Чжао-Чжао, что с тобой? — Нин Сяофэн вбежала следом, тяжело дыша. — Одета кое-как, разве взрослой гунян подобает…
— Помолчи немного, — Цай Пинчунь успокоил жену и поднял взгляд на дочь. — Чжао-Чжао, говори ты.
— А-де, а-нян, — Цай Чжао обернулась, вся в серо-белом пуху. — Кажется, я знаю, где спрятан пурпурно-нефритовый Золотой Подсолнух.
В тёмном, мрачном зале тускло, словно боб, мерцал огонёк светильника.
Му Цинъянь оттолкнул от себя груду разрозненных свитков, поднялся и с силой распахнул тяжёлые ставни. Порыв горного ветра вместе с моросью ворвался в огромный зал, подхватывая бумаги со стола и кружа их в воздухе.
Высокий и статный юноша стоял у окна, подставляя лицо холодному ветру:
— Так вот оно что… Хе-хе-хе… Так вот оно что…
Внезапно снаружи раздался поспешный голос Ю Гуанъюэ:
— Глава секты, у подчинённого срочное донесение!
— Входи и говори.
Ю Гуанъюэ осторожно толкнул дверь и, склонившись у порога, доложил:
— Более десятка человек, изменивших облик, покинули долину Лоин. Они отправились в путь по воде, разъехавшись в разные стороны.
— По какому пути пошла Чжао-Чжао?
— На северо-запад… Похоже, она держит путь к нашему Юмин Хуандао.
— Не к Юмин Хуандао, — Му Цинъянь обернулся, его взгляд был холодным и ясным. — К монастырю Сюанькун.
- Видеть лишь улыбку новой, но не слышать плача прежней (只见新人笑不闻旧人哭, zhǐ jiàn xīn rén xiào bù wén jiù rén kū) — идиома, означающая, что человек радуется новому, забывая о старом. ↩︎
- Подобно теням на фонаре (走马灯, zǒumǎdēng) — отсылка к вращающемуся фонарю с тенями; быстрая смена образов, мелькающих перед глазами. ↩︎
