Господин Лю пристально смотрел на юношу, стоявшего в его кабинете, и долго молчал, не переставая поражаться Янь Шану.
Янь Шан сказал много такого, о чем господину Лю, как первому министру, уже докладывали ранее. Однако то был результат многолетнего опыта множества людей из Военного министерства, а Янь Шан, подобно тому, как распутывают нить из кокона, сумел докопаться до всего сам… и выстроить логическую цепь.
Янь Шан был умен, вдумчив, скромен и мягок, а также обладал талантом располагать к себе людей…
Благодаря своему уму и вдумчивости он смог соединить разрозненные части чертежей в единое целое и отыскать истину. Благодаря скромности и мягкости он не стеснялся просить совета у мудрецов и мог, отбросив чины, болтать на рынке хусцев с неграмотными простолюдинами и чужеземцами. Благодаря умению ладить с окружающими он легко завел друзей во всех Шести министерствах, и когда ему требовалось содействие любого из них, друзья всегда открывали перед ним нужные двери.
И такому человеку было всего девятнадцать лет.
Господин Лю смотрел на молодого Янь Шана с глубоким волнением, понимая, что этот его ученик станет выдающейся личностью.
Когда были изложены все доводы, господин Лю признал, что Янь Шан раскрыл причины полностью. Но все же он произнес:
— А что еще?
Он уже и сам не знал, какие еще факторы могли привести к тому, что военная мощь Великой Вэй уступала силам Умани, и все же продолжал допытываться у Янь Шана: «А что еще?».
Он хотел немного умерить пыл Янь Шана, не желая, чтобы все и всегда шло в точном соответствии с его выводами. Для роста талантливого молодого человека совсем не полезно, если все события будут укладываться в его ожидания.
Чрезмерно твердое легко ломается1.
Господин Лю прекрасно знал, что в политических играх человек часто не принадлежит самому себе. Он хотел воспользоваться этим случаем, чтобы закалить Янь Шана, не желая, чтобы его юный ученик был поглощен пучиной государственных дел, а его острый ум, подобно драгоценному клинку, был безжалостно сломан.
Янь Шан растерялся.
Он не знал, что уже изложил все возможные причины, и решил, что действительно что-то упустил. Он ломал голову, из всех сил старался общаться с военными чиновниками, хусцами на рынках и послами в Хунлусы, неустанно искал сведения в книгах, но больше ничего не находил.
Это стало для него настоящим мучением.
Для такого требовательного к себе человека невозможность до конца понять дело, привести мысли в порядок и сделать следующий шаг была подобна пытке.
В очередной раз Янь Шан сидел на рынке хусцев и беседовал с несколькими чужеземцами, спрашивая, когда же вернутся в Чанъань те из них, кого он отправил в Умань.
Будучи чиновником, Янь Шан целыми днями без тени высокомерия пропадал на Западном рынке, беседуя с иноземцами. Его лицо было чистым и красивым, а голос — тихим и мягким, поэтому он, естественно, всем нравился. Торговцы-хусцы полюбили этого чиновника, который постоянно крутился среди них, и сказали ему, что те, кто выполняет его поручение, должны вернуться через пару дней.
Один из хусцев на ломаном официальном языке Великой Вэй, ударив себя в грудь, заверил его:
— Второй молодой господин Янь, будь спокоен! Хоть они и не успели вернуться к Новому году, они уже близко. Мы, хусцы, ведем дела честно: раз взяли деньги у ланцзюня, обманывать не станем, сделаем все в лучшем виде!
Как бы ни терзался Янь Шан в душе, на лице его всегда играла приветливая улыбка:
— Что ж, тогда я буду ждать добрых вестей. Как только они вернутся, в какое бы время это ни случилось, приходите ко мне с моим жетоном-яопай. Я действительно… слишком мало знаю об Умани.
Собравшиеся наперебой принялись утешать его.
Расставшись с хусцами, Янь Шан бесцельно побрел по Западному рынку, разглядывая ведущих торговлю иноземцев. Он все размышлял: какая же еще причина могла привести к тому, что Великая Вэй уступает Умани?
В это время по Западному рынку гуляли Му Ваньяо и Мэн Цзайши.
Лицо Му Ваньяо оставалось холодным; ей совсем не хотелось сближаться с Мэн Цзайши. Однако раз уж она заявила, что не прочь принимать ухаживания, то не могла постоянно ему отказывать.
К тому же у нее был свой план, для которого требовалось, чтобы их отношения с Мэн Цзайши постепенно налаживались.
Они ехали верхом.
На Му Ваньяо была шляпа-мули, скрывавшая ее лицо, а Мэн Цзайши надел маску. Простые люди и торговцы, наполнявшие Западный рынок, в суматохе уступали им дорогу. Стоило лишь мельком взглянуть на них, как становилось ясно: девушка в мули, чьи дорогие шелка ниспадали до самых лодыжек, несомненно, высокого происхождения, а высокий мужчина, ехавший рядом с ней, даже через маску внушал трепет своей мощью.
Впереди зашумели хусцы, и путь преградила толпа, так что лошади не могли пройти. Глядя на это, Му Ваньяо злилась все сильнее.
Она с раздражением воскликнула:
— Вот, посмотри, дорогу перекрыли! И зачем ты позвал меня на этот Западный рынок? Здесь не так весело, как на Восточном, вечно какой-то беспорядок, повсюду эти иноземцы — смотреть противно.
Мэн Цзайши как раз спрыгнул с коня. Услышав это, он усмехнулся и, глядя на нее сквозь прорези маски и сетку мули, заметил:
— Твой нрав стал еще тяжелее, чем когда мы виделись в прошлый раз. Всего лишь дорогу завалило, а ты уже так злишься. Ладно, пойдем другим путем.
- Чрезмерно твердое легко ломается (刚极易折, gāng jí yì zhé) — китайская идиома, означающая, что излишняя прямота и непреклонность могут привести к краху. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
