Она уже велела слугам — и своим, и его — не упоминать о том, что она ухаживала за ним двое суток напролет.
Она думала, что только что вела себя безупречно, разыграв сцену визита к больному после разлуки совершенно естественно.
Она радовалась, что вовремя ушла, иначе Янь Шан увидел бы ее в неприглядном виде: с глазами, полными слез, вновь принимающейся плакать, подобно моросящему дождю. Она была рада, что поспешила уйти, иначе бы непременно бросилась в его объятия и зарыдала у него на груди.
Какое счастье, что она поспешила скрыться!
Иначе бы она не захотела покидать его ни на мгновение, желая ежеминутно склоняться над его кроватью и смотреть на него.
Но она не могла так поступить.
Она дурная девушка, она так долго была эгоисткой, так долго наслаждалась добротой Янь Шана. Она не могла позволить себе снова утонуть в этом чувстве… С таким трудом она вырвалась из-под его влияния, она не должна позволить себе вновь пойти по следу опрокинутой повозки!
Янь Шан был для нее подобен опиумному маку. Она по-настоящему боялась, что больше не сможет оставить его, боялась, что ради него откажется от всего и останется без всякой поддержки… Это было слишком страшно. Словно ей вновь пришлось бы вверить свою судьбу другому, связать свою жизнь с кем-то еще.
Она больше не желала отдавать свою судьбу в чужие руки.
И не хотела становиться дурной принцессой, заставляя Янь Шана жертвовать ради нее всей жизнью.
Она оберегала свое сердце и свою любовь, не позволяя больше никому ранить ее последнее достоинство.
Однако Му Ваньяо была сама не своя.
Она немного жалела, что ходила ухаживать за Янь Шаном.
Целый месяц до этого, не видя Янь Шана, она действительно верила, что сможет это перенести; но теперь, когда она встретилась с ним, она постоянно о нем думала. Каждый раз, возвращаясь в свое поместье и оказываясь перед двумя стоящими друг напротив друга воротами, она не могла удержаться и поворачивала голову, глядя на двери дома семьи Янь.
Му Ваньяо боялась, что если так пойдет и дальше, в один прекрасный день она в беспамятстве переступит порог поместья Янь, встанет у постели Янь Шана и будет умолять его вернуться.
Ей казалось, что ее жизнь лишилась всякого интереса.
Больше никто не следовал за ней повсюду, проявляя чуткость к каждому ее слову и жесту; никто, когда она была холодна, не пытался развеселить ее своим чистым, неспешным голосом; никто не терпел боль, когда она бросалась на него с кулаками, и никогда не давал сдачи; никто, когда она обнимала и целовала его, заставляя краснеть до корней волос, лишь не вздыхал, безмолвно принимая это.
По ночам Му Ваньяо сидела на третьем этаже павильона своего поместья и смотрела на огни в доме напротив.
В эти дни огни в кабинете поместья напротив по вечерам не зажигались — горел только свет в спальне.
Му Ваньяо гадала, стало ли ему лучше.
Возвращался ли он за эти два дня к делам в управе?
Навещал ли его тот чиновник, что толкнул его на ламповое масло, просил ли прощения?
Му Ваньяо ничего не знала и заставляла себя не спрашивать. Боялась, что пролитую воду уже не собрать1, боялась, что, стоит лишь спросить, она уже не сможет остановиться.
Она лишь подолгу сидела в темноте, глядя на огни поместья напротив, на этот слабый свет в легком тумане. Часто она могла просидеть так всю ночь до самого сна.
Но однажды вечером окно в спальне дома напротив внезапно распахнулось, и у окна возник ланцзюнь… Му Ваньяо испугалась и кубарем скатилась с плетёного кресла. Сжавшись на полу, она в панике закричала:
— Погасите фонарь! Погасите!
Когда Янь Шан смог подниматься с постели, он о чем-то задумался и, открыв окно, посмотрел на поместье напротив. Он только успел заметить свет в павильоне напротив, как в следующий миг фонарь погас.
Янь Шан, набросивший на плечи одежду, замер у окна. Он вновь вспомнил те два дня болезни, когда сквозь сон ему казалось, будто она обнимает его и плачет. Он словно вновь почувствовал те слезы, от которых у него так ныло сердце.
Янь Шан простоял в оцепенении какое-то время, а затем, так и не сняв наброшенной одежды, взял фонарь и вышел из дома. Из-за ран он мог носить только такие просторные халаты, чтобы ткань не задевала поврежденную кожу. Когда Янь Шан с фонарем в руках направился к выходу, Юньшу пытался его отговорить, но безуспешно.
Юньшу ничего не оставалось, кроме как помочь нести фонарь и проводить эр-лана к дверям соседнего поместья.
Спустя некоторое время слуга у ворот поместья принцессы с извиняющимся видом открыл дверь:
— Эр-лан, Дянься запретила впускать вас. К тому же сейчас уже поздно, Дянься уже почивает.
Янь Шан опустил глаза и тихо спросил:
— Я только постучал и даже не просил вас докладывать ей, откуда же вы знаете, что она уже спит?
Слуга покраснел от собственной лжи.
Янь Шан, конечно, понимал, кто отдал такой приказ, и лишь произнес:
— Я только хочу сказать ей пару слов, неужели никак нельзя сделать исключение?
— Эр-лан… мы ничего не можем поделать.
— Хорошо, — ответил Янь Шан.
Слуга из поместья принцессы уже вздохнул с облегчением, решив, что гость уходит, но увидел, как юный ланцзюнь у ворот произнес, глядя в землю:
— Тогда покорно прошу вас, ланцзюнь, передать Дянься: я буду стоять здесь и ждать ее всю ночь, пока она не согласится выйти и встретиться со мной.
Перепуганный слуга поспешил обратно, чтобы доложить об этом.
- Пролитую воду уже не собрать (覆水难收, fù shuǐ nán shōu) — образное выражение, означающее, что совершенного не вернуть и прошлого не исправить. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
