Когда Лифэй вышла, в академии была уже глухая ночь.
Во дворе комнат для учеников было пусто, лишь виднелись пятна нерастаявшего снега да валялись повсюду сухие ветки. Лифэй сразу заметила Е Е, который бродил перед окном, и поспешно окликнула его, но он будто и не слышал. Она позвала трижды, а он никак не отреагировал. Она не выдержала и подошла ближе, обнаружив, что он словно душу потерял: застыв, он лишь смотрел в щель между оконными створками.
На его ученическом одеянии остались пятна засохшей крови — должно быть, это была кровь Байли Чанъюэ. Неужели он, очнувшись, так и не ушёл и всё это время ждал здесь?
Лифэй хотела коснуться его и подбодрить, сказать, чтобы он не беспокоился о Чанъюэ, но почему-то почувствовала, что от него исходит аура отчуждения, запрещающая кому-либо приближаться с расспросами. Она помедлила и, отведя взгляд, вдруг заметила неподалёку Байли Гэлинь, которая сидела на ступенях, погружённая в свои мысли.
— Гэлинь, — Лифэй подошла к ней и, как и в случае с Е Е, позвала несколько раз, прежде чем та вдруг услышала и подняла голову.
— Лифэй! — тихо воскликнула она, и тут же её глаза покраснели. Прикусив губу, она прошептала: — Как хорошо, что ты цела… Я раньше… правда, сначала думала, что сестра умрёт, а потом, когда очнулась и узнала, что ты тоже упала вниз, совсем не знала, что делать.
— Я в порядке, руки-ноги целы, — Лифэй сжала её ладонь, успокаивая. — Я видела Чанъюэ внутри, Цзоцю-сяньшэн сказал, что завтра утром она уже поправится. Всё хорошо, не переживай.
Она видела, что глаза Байли Гэлинь налились кровью, а волосы и одежда были в беспорядке. Очевидно, из-за тревоги за сестру и подругу она забыла даже об опрятности, которой обычно придавала такое значение.
— Почему ты сидишь тут одна? Не волнуйся так, завтра Чанъюэ станет лучше.
Байли Гэлинь ничего не ответила. Она отрешённо смотрела на остатки снега на земле, кажется, снова погрузившись в свои мысли.
Лифэй почувствовала неладное. Что с ними обоими?
— Е Е так сильно переживает за Чанъюэ? — тихо спросила она.
Байли Гэлинь помолчала и через силу улыбнулась:
— Наверное. Он и сестра всегда были очень близки. Когда с ней что-то случается, он беспокоится больше всех. Когда она падала в пропасть, он, не раздумывая, прыгнул следом, чтобы поймать её…
Она замолчала на мгновение, а затем добавила:
— Лифэй, когда сестра сорвалась вниз, я чуть чувств не лишилась от страха. Думала только о том, чтобы последовать за ней.
Лифэй кивнула. Она могла понять это чувство. Если бы с учителем что-то случилось на её глазах, она бы тоже, не колеблясь, последовала за ним.
— А потом и Е Е прыгнул, он поймал сестру, — Гэлинь сделала паузу. — Пока я падала, в голове была только одна мысль: если они оба погибнут, я тоже не смогу жить. Уж лучше нам умереть втроём.
Лифэй мягко обняла её за плечи и прошептала:
— Вы же родные люди, я понимаю.
— Да, родные, — Байли Гэлинь на мгновение затихла. — Теперь, когда я знаю, что все целы, я правда счастлива, очень счастлива.
Счастлива? Но почему же она плачет? Лифэй не могла понять — неужели это слёзы радости?
— Лифэй, знаешь? Мы встретили Е Е больше года назад, когда странствовали, зарабатывая выступлениями. В тот день я первая нашла его. За ним гнались, он был весь в крови и лежал в переулке, занесённый снегом почти наполовину… Я подошла к нему, хотела спасти, а он укусил меня… — пробормотала Байли Гэлинь, словно погружаясь в воспоминания. В её глазах вспыхнул странный блеск.
— У меня отметина на лбу и шрам в области хукоу [мягкая часть кисти руки между большим и указательным пальцами], это всё он… Он тогда был таким диким, не только укусил меня, но и с силой толкнул на стену. Я разбила голову, было столько крови… Потом он извинялся, говорил, что если я останусь обезображенной, он возьмёт на себя ответственность… И как же он её взял? Лицо-то у меня и правда осталось со шрамом… Позже я спросила его: «Почему ты не берёшь ответственность?». А он ответил: «Разве я не взял её? Гэгэ будет заботиться о тебе всю жизнь»… Он хотел быть мне гэгэ, но мне не нужен гэгэ…
Лифэй слушала всё это с растущей тревогой. Зачем она вдруг это рассказывает? Гэлинь вела себя очень странно…
— Я знаю, что ему нравится сестра, я всегда это знала. Но что же со мной теперь? Мы втроём всегда были вместе, всегда вместе… Будем ли мы так всю жизнь? Будет ли он моим гэгэ всю жизнь?
Она продолжала шептать, то ли спрашивая Лифэй, то ли саму себя. Вдруг она снова улыбнулась, будто придя в себя, и тихо произнесла:
— Лифэй, ты моя лучшая подруга. Не знаю почему, но мы с тобой очень сошлись характерами. Хорошо, что ты здесь.
— А я… я буду усердно заниматься Сюдао и стану великим небожителем, — негромко проговорила Байли Гэлинь. — Со мной всё будет хорошо, правда, не волнуйся. Я слишком счастлива.
Лифэй была и в замешательстве, и в изумлении. Она пролепетала:
— Гэлинь, ты…
— Я в порядке, — голос Байли Гэлинь был совсем тихим. — Иди, Лифэй, отдохни. Я хочу ещё немного посидеть одна, ладно?
В этот миг от неё, как и от Е Е, исходило ощущение холодного отчуждения. Лифэй не нашла слов и могла лишь подняться и медленно уйти. Всё ещё беспокоясь, она обернулась: в холодном свете луны, отражавшемся в остатках снега, лицо Байли Гэлинь было залито слезами.
У Лифэй внезапно возникло чувство, будто она случайно раскрыла чью-то тайну, и она поспешно отвернулась. Кажется, она начала что-то смутно осознавать, но не до конца — ей было и грустно, и в то же время непонятно.
На следующий день Лифэй встала ни свет ни заря. На самом деле она почти не спала: образ обливающейся слезами Байли Гэлинь не выходил у неё из головы. Она не знала, что ей сказать, могла лишь строить смутные догадки. Эти дети, чьи судьбы с малых лет были полны невзгод, разумеется, не обладали наивностью обычных сверстников. Гэлинь казалась весёлой и жизнерадостной, но если она сама не хотела открывать то, что у неё на душе, никто не мог бы её расспросить, даже Чанъюэ. Разве могла Лифэй позволить себе неосторожные слова?
Когда она пришла во вчерашний двор, к её удивлению, двери были уже открыты. Лэй Сююань и Цзи Тунчжоу стояли в стороне, и Цзоцю-сяньшэн что-то им говорил. С другой стороны Е Е крепко обнимал Байли Чанъюэ, чья одежда всё ещё была в пятнах крови. Гэлинь стояла поодаль от них и не подходила.
Лифэй хотела было подойти к Чанъюэ, но та и Е Е так крепко прижимались друг к другу, что её вмешательство казалось бы неуместным. Для Е Е и остальных случившееся стало испытанием, подобным разлуке в жизни и смерти, так что их поведение было легко понять. Только вот вид одиноко стоящей в стороне Гэлинь почему-то отозвался в сердце Лифэй горечью.
Цзоцю-сяньшэн, кажется, закончил давать наставления. Уходя, он мягко произнёс:
— Хотя ваши внутренние и внешние раны исцелены, растраченные силы так быстро не вернутся. В эти дни учителя заняты установкой сети духовной энергии, поэтому занятия временно приостановлены. Используйте эту возможность, чтобы хорошенько отдохнуть.
Дети почтительно ответили: «Да», и проводили Цзоцю-сяньшэна взглядом. Лифэй окинула стоявших перед ней мальчиков взглядом и открыто сказала:
— Хорошо, что вы оба целы.
Лэй Сююань воспринял это спокойно, а вот Цзи Тунчжоу явно чувствовал себя неловко от её дружелюбного тона. Весь его вид выражал замешательство, и лишь спустя долгое время он пробормотал:
— Ты тоже цела… Это хорошо.
Все они трое, вольно или невольно, сплотились в запретной зоне академии, чтобы преодолеть трудности, помогая и заботясь друг о друге. Прошлые обиды и раздоры теперь казались не более чем детскими шалостями, и вспоминать о них было бы просто смешно.
Однако вести себя по-дружески вот так сразу было непросто. Они простояли молча какое-то время, пока Лэй Сююань не спросил:
— Ту золотую Суаньни в итоге усмирил Ху Цзяпин?
В то же мгновение Цзи Тунчжоу почти в один голос с ним задал другой вопрос:
— Что там с золотой Суаньни? На её спине и правда была запечатана чёрная каменная башня?
Договорив, они переглянулись и внезапно оба замолчали.
Лифэй решила рассказать им всё, что произошло после того, как они потеряли сознание. Когда она дошла до момента, как её сбил ударом лапы золотой Суаньни, даже Лэй Сююань не удержался и изменился в лице, а Цзи Тунчжоу и вовсе воскликнул в испуге:
— Ты говоришь, та золотая Суаньни была такой огромной… Неужели ты не получила тяжёлых ран после её удара!
— Всё в порядке, в тот момент подоспели Ху Цзяпин и та женщина в чёрной вуали. Она — дух артефакта и может превращаться в меч. Раньше Мо Яньфань не мог ранить золотого суаньни обычным оружием, а Ху Цзяпин с помощью того меча смог, так мы и спаслись, — сказала Лифэй.
Когда дети услышали о духе артефакта, у обоих возникло чувство, будто они внезапно осознали истину.
Лэй Сююань, размышляя, произнёс:
— Неудивительно, что когда я впервые увидел ту женщину в чёрной вуали в городе Лугун, мне показалось, что от неё исходит странная аура. Оказывается, она не человек.
Цзи Тунчжоу добавил:
— Я слышал, что только в по-настоящему божественном и легендарном оружии может зародиться дух артефакта. Истинный облик этой женщины наверняка скрывает в себе настоящий драгоценный меч.
— Кажется, тот меч звали Лифэн, но он уже сломан, — Лифэй впервые слышала о духах артефактов и, крайне заинтересовавшись, невольно спросила: — Что же такое на самом деле эти духи артефактов?
— Лифэн! — Цзи Тунчжоу всё же считался ван-е, и его познания были обширнее, чем у обычных людей. На его лице отразилось изумление. — Лифэн — это же драгоценный меч Гуан Вэй-чжэньжэня из Уюэтин! Я слышал, что именно этим мечом два столетия назад Гуан Вэй-чжэньжэнь сразил бесчинствующего Таоу! Как же Лифэн мог сломаться?
Лэй Сююань ответил:
— В божественном и легендарном оружии дух рождается лишь спустя долгие века. Однако появление духа артефакта для такого оружия порой не сулит ничего хорошего. В течение примерно пятидесяти лет до и после этого момента почти вся духовная энергия уходит на вынашивание духа, из-за чего само оружие, напротив, становится хрупким. Если использовать его в это время, нет ничего удивительного в том, что оно переломится.
Мальчики говорили слово за словом, но на середине беседы вдруг почувствовали, будто соревнуются в том, кто из них более эрудирован, и вновь странным образом замолчали.
Цзи Тунчжоу всё ещё вёл себя скованно. Ладно ещё Цзян Лифэй — она девушка, а благородный муж не воюет с женщинами. Но этот Лэй Сююань ни в чём ему не уступал, и это задевало его гордость. Он тут же хмыкнул:
— Что же ты замолчал? Продолжай! Ты, я смотрю, довольно много знаешь!
Лэй Сююань равнодушно ответил:
— Знания ван-е тоже весьма обширны, что не может не удивлять.
Он всегда говорил так, будто в его словах таились мягкие ножи. Цзи Тунчжоу это крайне раздражало. Они никак не могли поладить. Он уже открыл рот, чтобы ответить колкостью, как вдруг сзади раздались всхлипы:
— Ван-е! Вы наконец-то очнулись!
Цзи Тунчжоу обернулся и увидел Ланья-цзюньчжу, стоящую позади в окружении нескольких прихвостней. Глаза бедной маленькой цзюньчжу покраснели и опухли от слёз, став похожими на два персика. Увидев, что Цзи Тунчжоу стоит целым и невредимым, она со слезами бросилась к нему и крепко обняла. Но через мгновение, осознав, что нарушает приличия, поспешно отступила и дрожащим голосом произнесла:
— Слава небу! Ван-е! Я... я думала, что вы...
Стоило Цзи Тунчжоу увидеть плачущую гунян, как он сразу терялся. Нахмурившись, он сказал:
— Со мной всё в порядке, чего ты плачешь!
Ланья цзюньчжу изо всех сил принялась вытирать слёзы:
— Я... я больше не буду.
Хоть она и обещала не плакать, слёзы всё равно катились из её глаз-персиков. Цзи Тунчжоу почувствовал себя ещё более неловко и в итоге просто перестал обращать на неё внимание.
Он только что так увлечённо беседовал с Цзян Лифэй и остальными, что ему даже не хотелось прерываться. На самом деле с ними он чувствовал себя довольно непринуждённо: никто не вёл себя с ним преисполненным почтения и уважения и не льстил ему. Сначала это его злило, но сам не зная почему, он постепенно перестал испытывать неприязнь. По сравнению с подхалимством прихвостней и безусловной покорностью Ланья-цзюньчжу, ему было куда приятнее свободно болтать и перепираться с этими двоими.
Однако его прихвостни тут же окружили его, засыпав бесконечной лестью и славословиями, от которых голова пошла кругом. Взглянув на Цзян Лифэй и Лэй Сююаня, он увидел, что те уже отошли в сторону.
Ему вдруг стало немного тоскливо.
— Ты не пострадала в схватке с золотым суаньни? — внезапно спросил Лэй Сююань.
Лифэй покачала головой. Она не могла рассказать всей правды, поэтому перевела тему:
— Я собираюсь рассказать Чанъюэ о случившемся с Чжэнь Юньцзы. Хотя от подобного трудно защититься, лучше быть наготове, чем погибнуть по чьему-то злому умыслу, ничего не подозревая. Кстати, Тяньинь Яньлин, которым тебя поразили, снова действует?
В запретных землях он мог говорить обо всём, потому что там стоял густой туман, и никакие бессмертные практики не работали. Теперь же, вернувшись в академию, он, должно быть, снова станет тем Лэй Сююанем, который хранит рот закрытым, словно горлышко кувшина.
Лэй Сююань ответил:
— Цзоцю-сяньшэн уже снял с меня печать Тяньинь Яньлин.
— Похоже, академия действительно знает, кто виноват в произошедшем, но в итоге решила проявить сдержанность, — он поднял голову к синему небу, где в вышине едва заметно переплетались бесчисленные тонкие лучи света, образуя сеть. — Сеть духовной энергии уже начали устанавливать. По крайней мере, в ближайшее время в академии можно будет чувствовать себя спокойнее.
Лифэй только собиралась что-то сказать, как увидела подошедшего Цзи Тунчжоу. Он выглядел смущённым и, помедлив, внезапно прошептал:
— В этот раз... спасибо вам.
Бросив эту ни с того ни с сего сказанную благодарность, он развернулся и ушёл. Лифэй долго стояла в оцепенении, прежде чем поняла, что он благодарит их за заботу, которую они проявили, когда у него была сломана нога. Этот маленький ван-е был таким неловким, что даже слова благодарности не мог произнести открыто.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
