Через четыре дня стража в Шучжоу сложила оружие и открыла ворота. Несколько сановников старой династии лично выехали за десять ли из города, чтобы встретить наследницу. Они прождали в восточном предместье с рассвета до полудня, но вместо нее увидели грозную гвардию Великой Пин в сверкающих доспехах и с острыми копьями.
Они уже получили донесение о падении Минчжоу, но как могли подумать, что Юэ Линьси обманет их и приведет армию Великой Пин под самые стены Шучжоу?!
Городская стража, застигнутая врасплох, в мгновение ока потеряла три рубежа обороны у восточных ворот. Однако, видя, что гвардия не собирается идти на штурм, оставшиеся силы закрепились в других частях внутреннего города. Сановники, выехавшие для встречи, были в ярости, но, поскольку стены были захвачены, не могли открыто выказать свой гнев Юэ Линьси. Им пришлось, по требованию гвардии, впустить его в город для переговоров.
Войдя в город, Юэ Линьси передал слова Ин Гуа. Услышанное повергло всех в ужас, а новость о том, что император Великой Пин лично прибыл под стены города, и вовсе ошеломила.
Долгое время все сидели в молчании. Наконец, самый старший из них, Фань Юй, тяжело вздохнув, сказал:
— Что ж, будь по-твоему. Завтра утром привези наследницу в город. Мы должны увидеть ее и услышать ее согласие из ее собственных уст. Только тогда мы поверим.
— Господин Фань мудр, — кивнул Юэ Линьси.
Фань Юй нахмурился, о чем-то размышляя. Затем он знаком велел остальным выйти, оставив Юэ Линьси одного.
— Подойди, я хочу задать тебе вопрос, — тихо сказал он.
Юэ Линьси подошел.
— Слушаю вас, господин Фань.
— Судя по тому, что ты видел, когда тебя захватили, — Фань Юй впился в него пронзительным взглядом, — император Великой Пин действительно все еще питает к ней былые чувства?
Гвардия Великой Пин окружила больше половины Шучжоу.
На равнине поднялся ветер. Он трепал бесчисленные знамена, рвал в клочья облака, и плотная ткань шатров оглушительно хлопала.
Она лежала на боку на узкой лежанке во внутренней части шатра. За тонкой занавеской был он и его стол.
Они жили в одном шатре — таково было его требование, и она не могла ослушаться. Но в этой холодной, тихой ночи, при дрожащем свете свечи, такая близость была невыносима.
В этом походе его сопровождало сто тридцать тысяч столичных гвардейцев. Под его личным командованием было около пятидесяти тысяч. Пройдя с боями от округа Линьхуай до Шучжоу в округе Цзянькан, он потерял одиннадцать тысяч человек.
Потери были немалыми.
Даже лучшая гвардия Великой Пин несла такие потери, сражаясь с разрозненными отрядами мятежников, прятавшихся в горах, лесах и крепостях. Это доказывало, что его опасения были не напрасны.
Если бы удалось заставить почти сто тысяч мятежников вместе с гвардией двинуться на север, это сэкономило бы много сил и людей, сохранило бы жизни десятков тысяч солдат и значительно сократило бы время, необходимое для захвата столицы Северной Цзянь.
А жителям северных округов не пришлось бы, подобно муравьям в затопленном муравейнике, в панике бежать, теряя дома и семьи.
Размышляя об этом, она перевернулась и сквозь занавеску посмотрела на его силуэт, очерченный светом свечи.
Они были так близко, но их разделяли тысячи гор и рек.
С момента их встречи она ни разу не назвала его «Ваше Величество». Отчуждение нарастало.
Когда она была его подданной, им следовало бы соблюдать дистанцию, но они были так близки. Теперь она стала его законной женой, но их отношения были холоднее, чем между государем и слугой.
Жена?
При этой мысли ей стало горько и смешно.
Два человека, каждый со своими мыслями, разделенные родовой враждой и ненавистью между странами, связанные одним лишь императорским указом — и все ради блага Поднебесной.
Она закрыла глаза и снова перевернулась на другой бок.
Вскоре после наступления ночи кто-то вошел в шатер с докладом.
Она прислушалась. Кажется, это были хорошие вести с севера: Ди Нянь взял еще одну важную крепость, а войска Чжао Пинкуна и Го Мина, стоявшие к северу от Цзянькана, получили приказ двигаться на юг.
Новость об успехе Ди Няня принесла ей некоторое облегчение. После того, как она приказала гвардии у заставы Цзинься отступить на тридцать ли, ее мучили кошмары. Она боялась, что из-за ее решения с отрядом Ди Няня случится беда.
К счастью, гвардия была в порядке, и Ди Нянь был в порядке.
Доложив о ситуации на севере, военачальник сообщил о действиях других гвардейских частей в трех округах. Большую часть времени он слушал молча, лишь изредка задавая вопросы. Все, о чем они говорили, было военной тайной, но он совершенно не обращал внимания на то, что она находится во внутренней части шатра.
Такое отсутствие предосторожности с его стороны лишь усиливало ее смятение.
Но она не могла и не хотела об этом думать. Прикрыв глаза рукавом, чтобы не видеть света свечи, она погрузилась в неглубокий сон.
Глубокой ночью ее разбудили яростные крики битвы.
Она проснулась с криком, но вокруг была тишина. Это был всего лишь сон.
Но сон был таким ярким. В нем он, с копьем в руке, на коне, в окровавленных доспехах… Сердце сжалось от боли. Она вскочила, отдернула занавеску и посмотрела в основную часть шатра.
Свеча все так же тускло горела. На столе царил легкий беспорядок. Киноварь на кисти высохла.
Он сидел, откинувшись на спинку стула, с закрытыми глазами. Дыхание было ровным. Даже во сне его спина оставалась прямой.
Она долго смотрела на него. Убедившись, что с ним все в порядке, она рукавом вытерла холодный пот со лба.
Осенняя ночь была холодной, в шатре было сыро и зябко.
Она тихонько встала, взяла плащ и, подойдя к нему, осторожно накрыла его.
Но едва она коснулась его, как он резко открыл глаза, словно от кошмара, и схватил ее за руку.
Хватка была такой сильной, что она едва не вскрикнула от боли, но лишь закусила губу, не издав ни звука.
Через мгновение он медленно разжал пальцы. Ярость в его глазах угасла. Он смотрел ей прямо в глаза, и в его взгляде смешались страх, нежность и нерешительность.
— Мэн Тинхуэй.
Он хрипло позвал ее, и его теплое дыхание коснулось ее запястья.
Ее тело пронзила дрожь. Это было такое знакомое чувство — трепет, который мог вызвать в ней только он.
Пламя свечи дрогнуло. На мгновение ей показалось, что она вернулась в прошлое.
Дворец Сихуа. Ночь. Он работает за столом, она накидывает ему на плечи плащ, он обнимает и целует ее, она смеется…
Воспоминания были слишком прекрасны и оттого слишком жестоки. В уголках ее глаз снова заблестели слезы.
Заметив их, он резко опустил руку и снова закрыл глаза, не проронив больше ни слова.
Все было уже не так, как прежде.
Она отняла руку, медленно повернулась, задернула занавеску и легла на лежанку, отвернувшись к стене и крепко-крепко зажмурившись.
На следующее утро она пошла кормить Цинъюня. Долго гладила подаренное им позолоченное седло, молча стоя рядом.
Когда она собралась уходить, к ней подбежал солдат. Он сказал, что Юэ Линьси вернулся из Шучжоу, и ее просят явиться в город.
Она наскоро вытерла руки о платье и поспешила в главный шатер. Там был Юэ Линьси, о чем-то говоривший с ним.
Сановники в Шучжоу согласились на все, но просили о встрече с ней, что было вполне разумно.
Он задал несколько вопросов, отослал Юэ Линьси ждать снаружи и повернулся к ней.
— Выбери кого-нибудь, кто поедет с тобой в город. Я буду ждать тебя здесь, в лагере.
Она кивнула.
— Пусть со мной поедет Лу До из Дворцовой гвардии, — сказала она и собралась уходить.
— Мэн Тинхуэй, — позвал он ее.
Она обернулась. Он смотрел на нее острым, пронзительным взглядом.
— Я буду ждать тебя здесь, в лагере, — повторил он.
В горле у нее встал комок.
— Я знаю, — тихо ответила она.
— Иди, — сказал он.
Когда-то она была должна ему возвращение, должна была ребенка, должна была целую жизнь. Она безжалостно покинула его, хотела своевольно умереть, оставив его одного.
Она была слишком многим ему обязана.
Но на этот раз он не позволит ей уйти. Не позволит уйти и не вернуться.
Без нее эта страна, эта Поднебесная, не будет для него полной.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
