Свет свечи дрожал, то ярко, то тускло просвечивая сквозь бумажное окно.
Вэй Шубинь, сжимая в руке свиток размытой старой бумаги, тихим шагом шла по галерее к жилым покоям настоятельницы обители Цзысюй. Чем ближе она подходила, тем гуще и приторнее становился доносившийся из комнаты аромат, отчего её лицо необъяснимо заливал румянец, сердце билось чаще, а ладони покрывались испариной.
Ночь была уже глубокой, дежурившие под галереей служанки дремали сидя, Чай Инло, возможно, тоже уже почивала. Вэй Шубинь вспомнила о тех нескольких строках неразборчивого почерка в свитке, что не смогла разобрать сама, и на мгновение в нерешительности замерла. Можно было подождать до завтрашнего утра и тогда расспросить Шанчжэнь-ши, но нрав у Вэй Шубинь был нетерпеливый: если она не успевала выполнить поставленный самой себе срок по переписыванию древних книг, на душе становилось неспокойно.
Только она собралась развернуться и пойти обратно в свою опочивальню, как из-за решетчатого окна внезапно донесся тихий женский стон.
Вэй Шубинь вздрогнула, её тело застыло. Неужели Чай Инло где-то поранилась? Или заболела? Днем она не заметила у той никакого недомогания… Впрочем, эта даоска всегда была сильной духом и не желала показывать слабость — быть может, она терпела из последних сил?
Это было скверно. Вэй Шубинь нахмурилась и снова направилась к спальне Чай Инло. Дверь была приоткрыта, и когда она, тихонько толкнув её, вошла внутрь, то услышала еще более частое и прерывистое дыхание.
Служанка во внешних покоях тоже спала, прислонившись к сидячему ложу. Звуки доносились с постели по другую сторону большой ширмы, причем это был не только женский голос Чай Инло, но и более низкий мужской голос, переплетавшийся с ним… Старшая дочь цзайсяна Вэй внезапно поняла, за чем именно она подсматривает; к её лицу прилила горячая кровь, и она поспешно, на цыпочках, собралась уйти.
В этот миг она услышала дрожащий мужской голос:
— Иннян…
Голос был очень знакомым, в тусклом свете свечей и сладостном аромате курений он звучал лениво и страстно, но для Вэй Шубинь он стал ушатом ледяной воды, пролившимся на голову. Она, не помня себя, бесшумно обогнула большую ширму и скрылась за пологом, разделявшим комнаты. Высунув лишь пол-лица, она при свете мерцающей лампы стала разглядывать ложе настоятельницы обители Цзысюй.
Створки кроватной ширмы были полуоткрыты, но полог внутри был опущен, так что, кроме ритмичных содроганий, ничего не было видно. На самом деле, даже по одним вздохам и смеху можно было догадаться о происходящем внутри, но Вэй Шубинь упрямо не верила собственным ушам. Спрятавшись за колонной, она неотрывно смотрела, пока мужчина на ложе неосторожно отбросил полог, на миг явив свой худощавый, словно высеченный топором лик…
В западном павильоне главного зала дворца Даань Вэй Шубинь, обхватив колени, сидела на ковре и вполголоса описывала Инь-дэфэй стоявшую перед глазами яркую картину. Её слезы в какой-то момент высохли, а голос стал ровным, будто она рассказывала о делах, не имеющих к ней никакого отношения:
— Раньше в обители Цзысюй я слышала пересуды слуг о том, что Шанчжэнь-ши… она… она… не соблюдает женский путь… что у неё много гостей, вошедших за полог1, и даже с кучжэнь У-вана Ян Даланом её связывали… долгие годы двусмысленных отношений… Но я и подумать не могла… что это её родной дядя…
Инь-дэфэй тихо рассмеялась:
— Дитя, ты слишком наивна. Родной дядя — и что с того? По крайней мере, они не одной фамилии и не одного отца, так что опасений куда меньше. Чай-нянцзы воистину удивительна. Ты и во сне не вообразишь, сколько у неё мяньшоу2 и кто они такие… Как думаешь, когда она тогда ушла в монастырь и во всеуслышание заявляла, что будет молиться за упокой покойной матери, почему она не захотела обрить голову и стать буддийской монахиней, а непременно пожелала быть даосской, совершающей служение с волосами?
— Я думала… это потому, что императорский род — потомки Лао-даня…
— Лишь предлог, чтобы пустить пыль в глаза, — холодно усмехнулась Инь-дэфэй. — Обитель Цзысюй так близко к расположению полевой гвардии, это очень удобно. Шанчжэнь-ши совершенствуется в алхимии, забавляется с «взаимным вспоможением инь и ян, воды и огня», ей вовсе не не хватает крепких гвардейцев в качестве лекарственного шлака, но она не пожелала оставить в покое даже своего младшего дядюшку, которому едва исполнилось шестнадцать лет. Её аппетиты поистине огромны…
Сказав это, она будто что-то вспомнила и снова внимательно оглядела Вэй Шубинь:
— Кстати, слышала я, что несколько дней назад во дворце Личжэн Шисы-лан выразил намерение просить твоей руки, Вэй-нянцзы?
Два пламени обожгли щеки Вэй Шубинь, она опустила голову и, сделав над собой усилие, ответила едва слышным голосом:
— Это было… Шисы-лан в порыве чувств оговорился… это не может считаться всерьёз…
— Говорят, ты тогда ему отказала, — прыснула Инь-дэфэй, в её голосе зазвучала насмешка. — Похоже, ты всё еще не можешь забыть свои чувства? Как-никак, этот ланцзюнь когда-то был связан с тобой, Вэй-нянцзы?
Вэй Шубинь спрятала лицо в коленях, не желая больше ей отвечать. Инь-дэфэй, сидя рядом, еще немного посмеялась и хотела что-то добавить, но в это время из-за ширмы донеслись вести: распорядитель Инь То пришел просить аудиенции у дэфэй-нянцзы.
Инь-дэфэй похлопала Вэй Шубинь по руке, обнимавшей колени, давая знак располагаться как удобно, а сама встала и вышла за ширму.
Вэй Шубинь осталась сидеть на месте, навострив уши и прислушиваясь к неясным голосам за ширмой. Похоже, Инь А-та пришел лишь с обычным докладом: в городе наступила ночь и начал действовать запрет, дворцовые врата заперты на ключ, гвардейцы патрулируют территорию. Он спрашивал, не будет ли у дэфэй-нянцзы каких-либо распоряжений.
Инь-дэфэй рассказала ему о недавней стычке с Чай Инло и велела «еще раз проверить ту даоску, надежно связать её и взять под стражу, дождаться рассвета для расправы, не давая ей возможности доставить нам хлопот. У этой дряни могут быть сообщники, так что во дворце Даань нужно всё тщательно устроить, а у дворцовых врат удвоить число дежурных на ночь».
Инь То покорно соглашался, не говоря ничего лишнего. Вэй Шубинь показалось, что этот помощник был несколько небрежен и рассеян, будто торопился поскорее уйти.
Инь-дэфэй, кажется, тоже это заметила и дважды спросила: «Что-то случилось?», на что её брат отвечал, что всё в порядке и сестра может быть спокойна. Брат с сестрой проговорили около времени, потребного для одной трапезы3, после чего Инь То удалился.
К этому времени в покоях стало совсем темно. Вошли служанки, чтобы зажечь свечи, плотно закрыть окна и привести в порядок мебель и тюфяки, разбросанные во время поимки Чай Инло. Вэй Шубинь всё так же сидела в углу, обхватив колени; дворцовые прислужницы не обращали на неё внимания. Когда Инь-дэфэй снова зашла за ширму, она внезапно повела носом и, нахмурившись, спросила:
— Что это за запах?
Вэй Шубинь тоже почувствовала это. Инь-дэфэй взглянула на неё, вздохнула и направилась к огромному ложу, на котором спал Тайшан-хуан. Она откинула полог.
Две служанки подошли помочь ей, другие принесли из внешних покоев тазы с водой и полотенца. Вэй Шубинь, сидя на полу, не видела, что происходит за пологом, лишь заметила, как Инь-дэфэй наклонилась и что-то приподняла, а затем удивленно воскликнула:
— Ничего нет…
— Нянцзы? — спросила служанка, державшая стопку чистых подстилок.
— Странно… ладно, всё равно заменим, — решила Инь-дэфэй.
Пока Тайшан-хуану меняли тюфяки, погруженный в глубокий сон старец никак не реагировал на то, что несколько женщин приподнимали его и перекладывали. Если бы не Чай Инло, которая только что проверяла пульс у своего деда, Вэй Шубинь усомнилась бы, действительно ли еще жив этот основатель Великой Тан.
Закончив со всеми делами, Инь-дэфэй уложила Тайшан-хуана, укрыла его толстым одеялом и, бесконечно устало вздохнув, махнула рукой служанкам, отсылая их прочь. Сама же она подошла к сидевшей на полу Вэй Шубинь и протянула руку, чтобы поднять её:
— Стемнело, на полу холодно, иди присядь сюда.
— Дэфэй-нянцзы, я… — Вэй Шубинь послушно встала, чувствуя неловкость. — Вы так утруждаете себя, я… я лучше…
Уйти? Но куда она могла пойти? Дворцовые врата уже заперты, этой ночью из дворца Даань не выйти. Но даже если бы и могла, разве хватило бы ей духу вернуться в обитель Цзысюй?
- Гость, вошедший за полог (入幕之賓, rùmù zhī bīn) — иносказательное обозначение любовника. ↩︎
- Мяньшоу (面首, miànshǒu) — «ликом прекрасный», иносказательное обозначение молодого и красивого фаворита знатной дамы. ↩︎
- Время, потребное для одной трапезы (一頓飯時辰, yīdùnfàn shíchén) — около получаса. ↩︎
