Чэ Минмин заволновалась:
— У твоей доченьки эта болезнь — внутричерепная инфекция. В какой госпиталь ни пойди, везде придётся отдавать по десять тысяч юаней в день. Давайте поступим так: в реанимацию ребёнка переводить не будем, обеспечим полноценный уход первого уровня. Сэкономим на всём, на чём сможем, останутся только расходы на лекарства. Будем использовать лучшие антибиотики для снятия воспаления и импортные гормоны.
Лю Чжэнлян кивнул: пусть будет так. Хотя уведомление о критическом состоянии уже выписали, люмбальную пункцию сделали и антибиотик меропенем ввели, не дожидаясь оплаты от родных — Лю Чжэнлян сам внёс залог из собственных средств. Пусть больница Хэпин от него отказалась, но её традиции он не растерял.
К рассвету жар у девочки спал, уровень лейкоцитов тоже снизился. Лю Чжэнлян сказал матери девочки:
— Сестрица, ребёнок лежит в больнице под нашим постоянным присмотром. Плата за койко-место не такая уж большая, а когда закончим этот курс противовоспалительных, крупных расходов больше не предвидится. Скажу прямо: в ближайшее время вам придётся считать это место своим домом. Ничего не поделаешь, раз уж на долю ребёнка выпало такое испытание. Самый сложный этап позади. Что касается девочки, мы будем заглядывать к ней на каждом дежурстве. Всё-таки она уже подросток, жизнь только начинается. Мы сделали всё, что было в человеческих силах, а дальше — на всё воля её собственной судьбы.
Так эта семья и обосновалась в стационаре. За койку с них брали всего по сорок юаней в день, а две другие кровати в палате пустовали — пациентов в отделении нейрохирургии было немного, так что всё помещение предоставили им.
Отца девочки звали Чжан Дэсю, мать — Доу Липин, а саму малышку — Чжан Цзяо. У Чжан Дэсю была семейная реликвия, которую он принёс показать Лю Чжэнляну. На самом деле это было изделие из местного фушуньского угля — браслет из гагата. Чжан Дэсю спросил:
— Доктор Лю, ты посмотри, можно ли за эту вещицу из нашего дома выручить хорошие деньги?
Гагат редко встречается в других краях, но в Фушуне на любом терриконе можно запросто накопать полкорзины такого угля. Лю Чжэнлян не придал этому значения.
Чжан Дэсю произнёс:
— Я тебе скажу: у этой вещицы есть своя история.
В тысяча девятьсот двадцать девятом году, когда Северо-Востоком ещё правил Чжан Цзолинь, на фушуньский разрез «Силутянь» пришёл горняк по имени Чжан Гуаньи. После смены Чжан Гуаньи частенько разглагольствовал перед рабочими о философии. Он спрашивал: «Почему вы так бедны? Потому что капиталисты вас эксплуатируют». А рабочие отвечали: «Брось ты эти пустые разговоры. Лучше пойдём после смены в селение Цяньцзинь, пропустим по паре чарок да сообразим чего-нибудь погорячее».
Но люди сходятся быстро: если видят, что человек стоящий, то и тянутся к нему. Вскоре этот уроженец провинции Хэнань ростом в сто девяносто два сантиметра стал для всех своим в доску.
Спустя несколько лет Чжан Гуаньи уже был командующим Объединённой антияпонской армией. Однажды, проходя вместе с телохранителем Чжан Сюфэном через деревню Чжан Дан в Фушуне, он подошёл к реке Хуньхэ. Вода в реке как раз поднялась и размыла мостик. Там они встретили возницу с телегой, который оказался старым товарищем по разрезу «Силутянь». Этим возницей был дед Чжан Дэсю.
Возница сказал:
— Старина Чжан, давай я раздобуду пару брёвен да мосток сооружу? Зима на носу, вброд реку переходить — холодина же жуткая.
Чжан Гуаньи ответил:
— Послушай, теперь меня зовут Ян Цзинюй.
Позже, когда Ян Цзинюй попал в окружение японских войск, путь врагу указывал его же телохранитель, предатель Чжан Сюфэн. После освобождения Чжан Сюфэн боялся и заикнуться о том, что состоял в антияпонской армии или служил инспектором в полицейском управлении Маньчжоу-го. Он сменил имя и затаился. Командиром, руководившим окружением Ян Цзинюя, оказался Чэн Бинь — бывший командир первой дивизии первого корпуса антияпонской армии, тоже предатель. Позже он перебрался в провинцию Шаньси, а после победы в Войне сопротивления убил нескольких японских пленных и примкнул к Северо-Китайской полевой армии. Однако парню не повезло: в тысяча девятьсот пятьдесят первом году он был по делам в Пекине неподалёку от ворот Цяньмэнь. Пошёл дождь, он нырнул под арку, чтобы укрыться, и там столкнулся с бывшим коллегой по службе в марионеточных войсках. Оба они во время кампании по подавлению контрреволюционеров были пуганы как дикие гуси и тут же бросились доносить друг на друга. На следующий день Чэн Биня схватили в районе переулка Дундань Пайлоу, дом одиннадцать. Да-да, это как раз там, где сейчас торговый центр «Дунфан Синь Тяньди», рядом с южными воротами больницы Хэпин.
Спустя несколько дней обоих за компанию, словно по коллективному заказу, вывели на расстрел.
Эту нитку гагата, по словам Чжан Дэсю, Ян Цзинюй подарил его деду, когда переправлялся через Хуньхэ.
Лю Чжэнлян заметил:
— Если так, то она и вовсе бесценна, у такой вещи нет рыночной стоимости.
Чжан Дэсю снова принялся бахвалиться:
— Вот именно, поэтому я её и не продаю, такую вещь надо из поколения в поколение передавать. Я тебе скажу: мне просто решимости не хватает. А если бы я решился да продал этот браслет, то поехал бы на юг, открыл бы там какое-нибудь дельце, деньги начали бы делать деньги, и я бы мигом в люди выбился.
У жителей Фушуня в бахвальстве есть одна особенность: они могут состязаться с тобой на любом поприще. Если ты скажешь, что зарабатываешь семьдесят-восемьдесят тысяч в месяц, фушунец не спасует. Он ответит, что тратит в месяц по шестьдесят-семьдесят тысяч, потому что обожает пускать деньги на ветер, а если не потранжирит, то аж всё нутро чешется, места себе не находит. Если скажешь, что просидел весь день не вставая и просадил в азартные игры больше десяти тысяч, он тут же переметнётся на другую дорожку и заявит, что любит рыбалку и может просидеть с удочкой двое суток без движения. Если скажешь, что тоже любишь рыбачить и однажды выудил на озере Чагань толстолобика весом более пяти килограммов, он расскажет, как ел десятидюймового омара — вкус был просто умопомрачительный. И угощал его, мол, друг в каком-то шанхайском ресторане, названия которого он уже не помнит, но кругом были сплошь прозрачные стёкла, а обстановка — загляденье. Если скажешь, что пробовал «Обед из ста блюд» в пекинском ресторане «Лицзяцай» на Дундане, он заявит, что во время поездки в Пекин заглядывал в Палату церемоний и видел нож, которым кастрировали евнухов. Это всегда поворот на Т-образном перекрёстке: в разговоре он какое-то время движется параллельно твоей теме, а потом резко уходит в занос. Вот так они любят перескакивать с волны на волну, лишь бы последнее слово осталось за ними.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
