Вдали сквозь снежный вихрь свет дворцового фонаря становился всё ярче. Пробиваясь через белую пелену, он приближался к ней — одинокий теплый огонек в непроглядной ночи, мерцающий желтовато-лунным сиянием. Под глухой хруст шагов по снегу перед ней возникла мужская фигура.
Ин Хуань обнимала холодную дворцовую колонну. Медленно обернувшись, она подняла взгляд и увидела знакомое благородное, чистое лицо.
Внезапно она рассмеялась и, указав на него пальцем, протянула:
— Ты… как ты здесь оказался?..
Ледяной воздух ворвался в горло; ее сотряс приступ мучительного кашля. Она согнулась пополам, в глазах потемнело, и ноги подкосились.
Но уже в следующее мгновение она упала в чьи-то крепкие, горячие объятия. Мужчина сзади крепко обнял ее за талию, склонил голову к ее виску и, уловив запах вина, тихо с укором вздохнул:
— Отчего государыня выпила так много?
Ин Хуань глухо всхлипнула. Попытавшись разжать державшую ее тяжелую ладонь, она с трудом высвободилась из объятий, резко развернулась к нему лицом и замерла, широко распахнув глаза.
В его взгляде читалась бесконечная, щемящая нежность; в темных зрачках стояла зыбкая дымка, словно кружащийся на ветру снег.
Она долго смотрела на него, и глаза ее вновь обожгло слезми. Не в силах совладать с огнем винного хмеля, она вскинула руки, схватила его за плечи, рванулась вперед, обхватив за шею, и жадно впилась губами в его нижнюю губу.
Его губы были мягкими и прохладными; этот холод лишил ее последних остатков рассудка, и она с яростной силой сжала зубы, прокусив нежную кожу.
Он едва заметно вздрогнул от боли, но не отстранился. Мужчина лишь крепче сомкнул руки у нее на талии, прижимая к себе и укрывая собственным телом от бушующего ветра и ледяного снега.
Он безропотно позволял ей в безумном порыве терзать свои губы, слушал приглушенные, сдавленные рыдания, рвавшиеся из ее груди, чувствовал, как ее бьет крупная дрожь, и не знал, чем еще ей помочь.
…Кто же этот человек, и что за горе способно было довести ее до такого исступления?
Прямо перед залом, посреди дворца, начисто забыв о царственном достоинстве и величии… В хмельном угаре она едва ли сознавала, что творит.
Лишь спустя некоторое время она разжала зубы и бессильно уронила голову ему на плечо.
Он поднял руку и тронул губу — можно было не смотреть в зеркало, чтобы понять, насколько сильно она искусана.
Ее горячее дыхание обжигало его шею; после отчаянной борьбы она притихла, сделавшись слабой и беззащитной, точно новорожденный котенок.
Закрыв глаза, она зарылась лицом в его одежду. Слезы катились по щекам; сжав кулак, она с глухой яростью ударила его в грудь и сдавленно прошептала:
— Я и не думала, что ты можешь быть настолько жестокосердным…
Его сердце болезненно сжалось. Нахмурившись, он тихо позвал:
— Государыня?
Она распахнула заплаканные глаза; ресницы слиплись от слез, а зрачки подернулись неясным туманом:
— Зачем ты так поступаешь со мной? Разве ты не знаешь, как мне тяжело?..
Его брови сошлись еще ближе. Услышав, что она отбросила привычное величавое обращение, он заподозрил неладное. Взяв ее лицо в ладони, он пристально заглянул ей в глаза:
— Государыня понимает, кто перед ней?
Она не ответила. Уткнувшись лбом в его грудь, она дала волю слезам:
— Зачем ты вынуждаешь меня?.. Зачем заставил выбирать для тебя императрицу, зачем заставляешь своими руками провожать ее к тебе?..
Услышав это, мужчина оцепенел. Руки его едва заметно вздрогнули, но тут же сомкнулись еще крепче:
— Государыня?..
Она зарыдала еще отчаяннее, мелко дрожа в его кольце рук и не в силах поднять головы:
— Если бы тогда ученые мужи Тайсюэ не пали ниц перед вратами дворца, разве согласилась бы я объявить указ о свадьбе?.. Неужели ты до сих пор не понял?..
Остатки тепла в его груди медленно угасли. Вокруг выл ледяной ветер; снежинки падали на лицо и таяли, принося с собой промозглый, пробирающий до костей холод.
Его широкая ладонь бережно погладила ее по спине. Устремив неподвижный взгляд в белесую снежную круговерть, он тихо отозвался:
— Я знаю.
…Он знал всегда: будь у нее выбор, она никогда по доброй воле не согласилась бы провести с ним всю жизнь рука об руку.
Вой ветра за стенами становился все яростнее. С кровель дворца срывались сосульки и со звоном разбивались о каменные плиты, оставляя острые, ранящие душу ледяные осколки.
Этой ночью он наконец узнал, чье имя она прячет на самом дне своего сердца и по кому тоскует денно и нощно.
«Радость, длиною в жизнь и безмерное ликование…»
Так вот в чем дело.
Во всей Поднебесной лишь один человек смел так писать ей и так звать ее.
Вот только…
Даже если так, рядом с ней суждено стоять лишь ему одному. Только ему.
Кого бы она ни хранила в сердце, он не отпустит ее руку.
…Ни за что не отпустит.
Среди яростной метели она окончательно потеряла власть над собой. Она шла вперед, ее губы непрестанно шевелились, но какие слова слетали с них, она уже не сознавала.
Слезы текли рекой; вся накопившаяся обида, вся горечь и скрытая боль вырвались наружу благодаря этому вину опьяняющих цветов.
Кто сказал, что государь не имеет права опьянеть?
…Лишь во хмелю звучит чистая правда.
Лицо покрылось ледяной коркой, на ресницах застыли льдинки; она задыхалась от рыданий, лишь теперь понимая, что и она способна явить миру свою слабость, что невозможно всю жизнь притворяться несокрушимой и грозной.
Она лишь чувствовала, как сильные руки держат ее, точно дитя, баюкая и согревая; широкая ладонь крепко сжимала ее озябшие пальцы, отдавая свое тепло и прогоняя стылый холод.
В висках стучала раскалывающая боль; сделав несколько шагов, она окончательно лишилась сил и прижалась к его груди, не желая больше открывать глаз.
Хотелось лишь одного: пусть эта ночь окажется сном, и пусть этот сон длится вечно.
Пусть ей будет позволено вот так, без оглядки, плакать и без страха говорить то, что на душе…
И даже если это гибель — ей не о чем жалеть.
Метель утихла; тело окутало мягкое тепло.
Когда рассудок начал возвращаться, она обнаружила, что лежит на постели в теплых покоях зала Цзинхуань.
В полумраке горел светильник. Тонкий алый шелковый полог слегка колыхался перед глазами; тусклый свет сквозь ткань заставлял голову кружиться еще сильнее.
Губы пересохли до крови, во всем теле ломило мышцы. За окнами стояла глухая тьма — невозможно было понять, который сейчас час.
Она подняла руку, приподняла край полога и с трудом повернулась на бок, глядя наружу. На полу стояла небольшая бронзовая резная жаровня, на которой тихо шипел длинноносый оловянный кувшин, выпуская струйки горячего пара.
Спиной к постели, опустившись на одно колено, сидел Нин Мо в белых шелках. Время от времени он бережно поворачивал кувшин за ручку. В полумраке против света его лица было не разглядеть — виден был лишь широкий рукав, мерно колыхавшийся в такт движениям; его чистая белизна в теплом свечении жаровни рождала странное, обманчивое чувство покоя.
Ин Хуань бессильно опустила руку, позволив пологу упасть, и зажмурилась; лицо ее сделалось мертвенно-бледным.
Как бы глубоко ни было хмельное беспамятство, то, что она натворила перед тем, как окончательно лишиться чувств, отчетливо всплыло в памяти.
Она сошла с ума. Лишь безумие могло толкнуть ее принять Нин Мо за того человека; лишь безумие могло заставить произнести эти страшные речи.
Одиннадцать лет она правила государством и теперь оказалась слабее, чем в годы безрассудной и дерзкой юности. Она растоптала собственное достоинство и забыла о тяжести страны, лежащей на ее плечах.
Она со всей силы впилась ногтями в шелковый тюфяк под собой, сгорая от лютой ненависти.
Ненависти к тому человеку и еще большей ненависти к самой себе. Жизнь и без того отняла у нее все силы и выжгла душу, так зачем же было доводить себя до столь жалкого, унизительного позора?..
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
