То, что было явлено на восточном берегу, в точности повторялось на западном; торжественный церемониальный выезд западного берега ни в единой мелочи не уступал восточному.
Соперничество владык, противоборство государей — даже это великое празднество государственного согласия и брачного союза не могло сгладить их десятилетней вражды ни на волос.
Впереди выступали латники со щитами и почетная стража, в середине мерно двигались парадные балдахины и две колесницы. Люди и кони шли неторопливым шагом; стоило грянуть придворной музыке на обоих берегах реки, как процессии ступили на длинный наплавной мост.
Бескрайний настил моста уходил вдаль, теряясь из виду; плотный снежный покров под копытами и колесами таял и темнел, а противоположный берег за пеленой кружащихся белых хлопьев казался сплошным зыбким туманом.
Сквозь снежную вьюгу лишь смутно различались вдали высокие ритуальные веера священного желтого цвета, медленно плывущие навстречу. Грохот колесниц тонул в белом мареве; от тяжелой поступи коней мост едва заметно подрагивал и колыхался на воде, но по обе стороны царило мертвое безмолвие.
Речные воды сковал мороз, однако тяжелые канаты, удерживающие наплавной мост, взламывали речные льдины. Ближе к середине реки ветер крепчал; расколотый лед колыхался на темной волне, ослепительно сверкая на зимнем солнце и рассеивая снежную дымку.
Колесницу мерно качало. Жар курильницы у ног окутывал теплом, в ушах не смолкал вой ветра, а воздух становился все более сырым и невыносимо стылым.
Ин Хуань неподвижно сидела внутри экипажа, спрятав руки в широких рукавах; в груди поднималась тревожная мутная волна.
Перезвон колокольцев на ехавшей впереди колеснице гунчжу мерными ударами отзывался в самом сердце.
Их разделяла всего тысяча шагов — и они встретятся.
Колесница катилась вперед, а она вела про себя счет; каждый шаг приближал неизбежное, но время тянулось мучительно медленно.
При мысли о том, что тот человек приближается с противоположного берега, ее бросало в дрожь, а рассудок мутился, будто его ледяные карие глаза уже смотрели на нее в упор.
…Сто шагов.
Впереди послышались звуки чужой торжественной музыки; наплавной мост под колесами задрожал сильнее.
…Пятьдесят шагов.
Занавесь колесницы приоткрылась ветром: сквозь снежную завесу показались пятицветные расшитые золотом императорские штандарты с драконами, подавляющие своим величием. За ними бесконечной чередой, извиваясь подобно исполинскому змею, тянулись всадники и почетный эскорт.
…Двадцать шагов.
Звон колокольцев оборвался. Колесница резко вздрогнула и замерла.
Она лишь покачивалась вместе с настилом моста на речных волнах, и от этой мерной качки ее сердце готово было выпрыгнуть из груди.
Металлическая жаровня на коленях пылала жаром, но кончики пальцев оставались холодными, точно лед.
В душу Ин Хуань внезапно закралось раскаяние. Чего… чего она на самом деле искала?!
Зачем она проделала этот путь? Даже если она увидит его, что это изменит?!
Глотнув морозного воздуха, она резко опустила занавесь, прижалась спиной к мягким желтым подушкам и зажмурилась.
Пусть все останется так… Она останется внутри колесницы.
Впереди зазвенели сталкивающиеся доспехи почетной стражи; лязг и глухой гомон стихли лишь спустя долгое время.
Глашатаи и послы двух царств звучно выкликали приветствия, череда бесконечных церемоний не прекращалась ни на миг. Она слушала эти голоса, но в голове стояла гулкая пустота; на мгновение ее охватила детская растерянность.
Впереди снова тронулась сопутствующая колесница гунчжу; перезвон колокольцев ожил и стал медленно удаляться на восток.
…Женщина в той колеснице отныне станет его императрицей.
Грудь Ин Хуань сдавило острой судорогой боли, на лбу выступил крупный пот. Вцепившись пальцами в резную стойку колесницы с золоченым драконом, она до крови прикусила губу.
Забыв о государственном достоинстве и монаршем величии, она знала лишь одно: она не выйдет из своей золотой колесницы.
Она знала, что ей нельзя встречаться с ним взглядом.
Если она увидит его хоть на миг, она не ручалась… не ручалась за то, во что превратится сама!
Боль в груди медленно отступала, холодный пот застывал на щеках ледяными каплями.
Она не знала, сколько прошло времени. Впереди все смолкло, мост едва заметно подрагивал от набегавших волн, и лишь эхо придворной музыки таяло над рекой.
В конце концов, все это оказалось лишь призрачной отрадой.
Тысячи ли пути по трескучему морозу, бесконечные ряды пышных церемоний, и все лишь ради того, чтобы в последний миг малодушно застыть в страхе.
Она сидела не шевелясь, опустив глаза; сквозь дрожь ресниц до нее донесся негромкий доклад снаружи:
— Государыня?
Церемониальный эскорт и почетная стража продолжали ждать ее приказа, а она забыла обо всем на свете, утонув в собственной скрытой муке…
Ин Хуань прикрыла веки и тихо спросила:
— Гунчжу уехала?
— Да.
Сдавленно переведя дыхание, она поднялась на ноги и велела слугам приподнять расшитую занавесь у выхода из колесницы…
Если ей не суждено увидеть его самого, она хотя бы взглянет на земли, подвластные его воле.
Снаружи кружились и взмывали белые хлопья; порывы ледяного ветра вмиг обожгли щеки, заставив бледную кожу вспыхнуть алым румянцем.
Она подняла взгляд: за шеренгами почетной стражи мостовой настил покрывала сеть истоптанного копытами снега…
В пятидесяти шагах от нее желтые знамена Еци стояли плотным строем, они до сих пор не тронулись с места!
Сердце Ин Хуань пропустило удар, захлебнувшись изумлением. Взгляд метнулся дальше…
Тот мужчина сидел верхом на коне: без парадного экипажа, без парадного церемониального облачения, лишь в длинном дорожном плаще из журавлиных перьев с облачным узором, отливающем холодным синевато-белым блеском. Волосы не были убраны под корону, их скрепляла лишь драконья шпилька из черного нефрита.
Лицо казалось еще более худым и резким, а в глубине глаз клубился непроглядный темный туман.
За его спиной застыл грозный императорский эскорт, лишь подчеркивая его необузданную, непокорную стать.
Он возвышался посреди снегов, подобно отвесной одинокой скале среди ледяных пиков, пронзающих небесные чертоги; холодное солнце отражалось в его силуэте, дышавшем надменным, непререкаемым величием.
Он смотрел прямо на нее.
Взгляд, разящий острее клинка, пробил пелену вьюги, растопил снег и лед, поселив в ее душе отчаянное смятение.
Она больше не могла дышать.
Не могла шевельнуться, не могла сделать ни шага прочь.
Ей оставалось лишь замереть и смотреть на него… смотреть, не отрываясь…
Видеть, как под ним бьет копытом и шумно дышит на морозе вороной скакун; видеть, как он слегка вскидывает подбородок, как темнеет его лицо и как длинные ноги сжимают бока коня, неторопливо направляя его к ней.
Широкие рукава трепетали на ветру; нижние алые шелка парадных одежд и багряные ленты головного убора взмывали навстречу метели.
Она так и стояла перед входом в колесницу, не спускаясь на настил. Ветер и снег овевали ее лицо, делая кожу прозрачно-белой; губы посинели от стужи, напоминая налитые соком темные ягоды — яркие, искушающие и опасные.
Шаг коня вперед, и стража с обеих сторон натягивалась, словно тетива.
Тринадцать знамен императорских армий, шестьдесят всадников почетного эскорта со штандартами и копьями стояли нерушимой стеной, разделяя берега.
Он уверенно держался в седле. Жесткие журавлиные перья его плаща колыхались против ветра; светлые облачные узоры то вспыхивали, то гасли, складываясь в очертания парящего дракона.
Властная мощь Сына Неба подавляла воинов обеих армий, разливаясь вокруг ледяным холодом.
Белые перья плаща, вороной конь, четкий силуэт в слепящем свете снегов… Он казался похудевшим, но нес в себе прежнюю стальную мощь: широкий размах плеч, сильные руки, высокие черные сапоги — точно таким она увидела его в самый первый раз.
Она вскинула голову. Влага в уголках глаз замерзала на ветру; полуоткрытые губы слегка дрожали. Широкие рукава ее лисьей шубы взмывали на ветру, словно крылья бабочки, а вышитые золотом драконы взлетали навстречу снегопаду.
Воины вокруг, морозный ветер в лицо, кружащийся снег перед глазами — все померкло и исчезло перед тем единственным, кто жил в ее сердце.
В его глазах клубилась непроглядная мгла. Не обращая внимания на тысячи застывших вокруг всадников и строй стражи, он двигался вперед в полном одиночестве, неумолимо приближаясь к ней.
Словно бушующий степной пожар, его сокрушительная мощь сметала все на своем пути; каждый его шаг отдавал обжигающим жаром, и никто не посмел преградить ему дорогу.
Его надменный взгляд, с презрением скользивший поверх голов, дрогнул лишь тогда, когда встретился с ее глазами.
Она смотрела на него; ее взгляд пробивался сквозь метель и ветер, проникая в самую глубину его сердца.
Поднебесная — одна шахматная доска; рубежи двух царств; и посреди бешеной метели — двое застывших друг против друга государей.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
