— Что это вы тут устроили? — внезапно проскрежетал голос бабушки Цзян, подобный звуку разбитого гонга.
Цзин Тяньмин посмотрел на дверь и увидел, что за спиной бабушки Цзян стоят Гао Шижань из Инчуаня и братья Ма. Лицо Гао Шижаня выражало растерянность, а братья Ма выглядели крайне напуганными. Как оказалось, Ма Дашэн и Ма Сяньсин, почуяв неладное, тут же вспомнили свои «золотые правила и нефритовые уставы»1, которым следовали с самого детства. «Если случилась беда — ищи бабушку». Они вихрем скатились вниз по лестнице постоялого двора и притащили бабушку Цзян наверх. Гао Шижань, который к тому времени тоже вернулся, разумеется, последовал за ними.
— Говори же! Мальчишка! Что здесь произошло? — бабушка Цзян с силой стукнула посохом об пол и свирепо уставилась на Цзин Тяньмина.
— Это… я и сам не очень понимаю, — смущенно ответил Цзин Тяньмин, чувствуя себя неловко от того, что в комнате, полной людей, только он и Гао Юэ были чужаками. — Кажется… Цзы Юй-гунян — это пропавшая много лет назад дочь пары меченосцев.
— Тяньмин-гэ, не помогай ей нести эту чепуху! — снова закричала Гао Юэ. — Отпусти меня, я прибью эту обманщицу!
— Девчонка, замолкни! — бабушка Цзян вновь ткнула посохом в пол и шагнула к Гао Юэ. — Еще когда я входила, знала, что ты в этой комнате, просто подумала, что ты не станешь доставлять бабушке хлопот, вот и не хотела с тобой связываться. Сейчас бабушка запрещает тебе говорить, и ты не откроешь рта, пока я не велю! Поняла?
Гао Юэ с детства отличалась упрямым нравом, не признающим ни земных, ни небесных законов. В обычной ситуации, кто бы ни заговорил с ней в таком тоне, это бы не сработало. Однако по какой-то причине, глядя в лицо бабушки Цзян, Гао Юэ послушно ответила:
— Да. Бабушка, я поняла.
Услышав это, Цзин Тяньмин даже ушам своим не поверил, но раз Гао Юэ так сказала, он разжал руки и отпустил её.
— Бабушка, — дрожащим голосом позвала Ма Шаохуа, видя, как та быстрым шагом направляется к Цзы Юй.
Но бабушка Цзян не обратила на неё внимания. Она схватила висевшую на шее Цзы Юй нефритовую подвеску в виде белой рыбы. Её единственный зрячий глаз пристально следил за малейшими изменениями в лице Цзы Юй, а из горла время от времени вырывалось хмыканье. Она долго и тщательно изучала украшение, прежде чем разжать руку.
— Цзы Юй, отвечай честно, откуда у тебя эта подвеска?
Только сейчас Цзы Юй осознала, насколько опасна эта старуха. Сердце её ёкнуло, и она заговорила, запинаясь:
— Я… это… вы…
— Что вы такое говорите, бабушка? — Ма Шаохуа схватила бабушку Цзян за рукав, видя, что та допрашивает девушку, словно на пытке. — Бабушка, неужели вы забыли? Когда Сюй Жан похитил Люли-эр, эта подвеска была на ней.
Услышав, как Ма Шаохуа заступается за неё, Цзы Юй немного успокоилась и поспешно добавила:
— Верно! Этот нефрит на мне с самого детства.
— Хм! Опять ты лезешь не в своё дело, — проворчала бабушка Цзян, то ли упрекая Ма Шаохуа, то ли ругая Цзы Юй. Затем она повернулась к Гао Шижаню: — А ты? Что скажешь?
Гао Шижань некоторое время смотрел на Цзы Юй и коротко ответил:
— Сначала нужно убедиться в подлинности нефрита.
Бабушка Цзян снова странно хмыкнула:
— Подвеска, разумеется, настоящая. Будь она подделкой, стала бы я тебя спрашивать?
— Бабушка, вы разглядели всё в точности?
— Вздор! Я смотрела на этот нефрит десятки лет, неужели я могу ошибиться?
— Ложь! Ложь! — Гао Юэ напрочь забыла о своем обещании бабушке Цзян молчать и снова закричала: — Её подвеска точно поддельная!
— Девчонка, что ты опять вопишь, точно куры и кошки2! — бабушка Цзян шагнула к Гао Юэ. — Даже я, старуха, говорю, что она настоящая. С чего ты взяла, что её подвеска — подделка?
— Потому что… потому что… — Гао Юэ вся дрожала. С огромным трудом она достала из-за пояса маленький матерчатый сверток. Развернув слой за слоем, она извлекла другую нефритовую подвеску в виде белой рыбы и, сжимая её в руке, произнесла дрожащим голосом: — Потому что настоящая — вот эта!
Гао Юэ с тоской повернулась к Ма Шаохуа:
— Я… я и есть ваша родная дочь.
Только в этот момент Цзин Тяньмин понял, почему Гао Юэ так разволновалась и почему была готова броситься на Цзы Юй. Опасаясь, что Гао Юэ снова потеряет голову от чувств, он мягко приобнял её за плечи и стал успокаивать:
— А-Юэ, успокойся, поговори с Ма-нюйся спокойно.
Гао Юэ яростно взглянула на Цзы Юй:
— О чем мне еще говорить? Всё, что я хотела сказать, она уже выпалила за меня! Этот нефрит со мной с тех самых пор, как я себя помню. Дедушка Мяогун говорил, что когда он подобрал меня, подвеска уже висела у меня на шее. Он говорил… он еще говорил… — Гао Юэ всхлипнула, слезы одна за другой покатились по её щекам, и она смахнула их рукой. — Дедушка Мяогун говорил… он говорил, что родители надели на меня этот нефрит, потому что хотели, чтобы я жила в мире и спокойствии.
Как только в руках Гао Юэ появилась подвеска, все присутствующие изменились в лице. Бабушка Цзян первой выхватила нефрит, долго его изучала и лишь потом вернула девушке, немея от изумления:
— Настоящая… подвеска этой девчонки тоже настоящая.
Бабушка Цзян прекрасно понимала, что подвесок может быть и две, но её драгоценная правнучка — только одна. Если Цзы Юй действительно Люли-эр, то почему она не призналась раньше, когда для этого было полно времени? То, что она решила открыться Ма Шаохуа сразу после того, как бабушка Цзян ненадолго отлучилась, выглядело слишком уж подстроенным и наигранным. А что же Гао Юэ? Бабушка Цзян вгляделась в большие сверкающие глаза Гао Юэ и вдруг вспомнила, как она, вскоре после рождения Люли-эр, держала её на руках и купала. Разве Люли-эр не смотрела на неё тогда точно так же? И хотя у неё не было никаких доказательств, сердце бабушки Цзян сжалось от боли, и она вскрикнула:
— Горемычное моё дитятко!
Опираясь на посох, она уже хотела шагнуть вперед, чтобы обнять Гао Юэ, но Гао Шижань преградил ей путь:
— Бабушка, постойте!
- Золотые правила и нефритовые уставы (金科玉律, jīnkē yùlǜ) — незыблемые правила или принципы, которые нельзя изменять. ↩︎
- Кричать, точно куры и кошки (鸡猫子喊叫, jī māo zi hǎnjiào) — громко и пронзительно вопить, поднимать невообразимый шум. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
