В этот миг за взглядом Цинь-вана словно скрылась улыбка. Он выпрямился и громко произнес:
— Люди! Увести ее и подтвердить личность!
Четыре служанки быстрым шагом вышли вперед и встали по обе стороны от Ли Цзи. Та, не изменившись в лице и не сопротивляясь, развернулась и вышла из главного зала. Теплый солнечный свет снаружи отразился на ее несравненно прекрасном лице, нежно слизывая слезинки, беззвучно скатившиеся по щекам. То были слезы, и в то же время — кровь!
Цинь-ван смотрел ей в спину, и на душе у него было так, будто он что-то потерял. То было странное, почти необъяснимое чувство.
Эта женщина, сам того не замечая, уже заняла уголок в его сердце из железа и камня1.
Цинь-ван втайне твердо решил, что непременно покорит ее.
Такова была природа вана и, тем более, инстинкт мужчины.
— Что?! — прорычал Цинь-ван и с такой силой ударил ладонью по столу, что предметы на нем подлетели высоко вверх. Стоявшая внизу служанка, принесшая весть, распростерлась ниц, и ее тело мелко дрожало.
Цинь-ван стремительно поднялся и широким шагом направился в покои, где поселили Ли Цзи. Даже в ветре, поднятом полами его одеяния при ходьбе, чувствовалось дыхание гнева.
Императорский лекарь и все остальные уже стояли на коленях, ожидая прибытия Цинь-вана. Цинь-ван взглянул на лежащую на кровати Ли Цзи и вполголоса спросил лекаря:
— Это правда?
Голос Цинь-вана звучал спокойно, но каждый почувствовал скрытую в нем подавленную ярость. Кроме Ли Цзи. Выражение ее лица было безмятежным и мирным, словно от нее уже исходило сияние материнства.
Лекарь не осмелился медлить и, трепеща от страха, ответил:
— Да-ван, примите к сведению, ваш подданный все проверил. Ли Цзи действительно на втором месяце беременности.
Цинь-ван снова посмотрел на Ли Цзи. На ее губах играла легкая улыбка, и эта улыбка заставила Цинь-вана почувствовать неловкость.
— Избавьтесь от ребенка!
Эти слова прозвучали веско и заставили Ли Цзи мгновенно очнуться. Взгляд Цинь-вана жестоко впился в нее, словно ее охватившее смятение доставляло ему огромное удовольствие. Лишь он сам знал, что боль Ли Цзи глубоко ранила и его собственное сердце.
Ли Цзи, словно не веря собственным ушам, медленно покачала головой, и слезы тут же брызнули из ее глаз. Словно в бреду, она тихо забормотала:
— Нет, нет…
Но уже через мгновение она пришла в себя, скатилась с кровати и бросилась к ногам Цинь-вана. Вцепившись обеими руками в подол его одежд, она скорбно взмолилась:
— Нет, Да-ван, я умоляю вас! Если вы сохраните жизнь этому ребенку, Ли Цзи готова отдать свою жизнь взамен!
Цинь-ван наклонился и рукой осторожно стер катящиеся по ее щекам слезинки. Ладонь ощутила их тепло, и в тот же миг его сердце, казалось, растаяло в этом тепле. Однако его истинные чувства навсегда были скрыты под маской правителя, не позволяя никому заглянуть в них.
Цинь-ван улыбнулся:
— Обмен? Неплохой способ. — В глазах Ли Цзи его улыбка выглядела злой и жестокой. Цинь-ван понизил голос: — В таком случае, как насчет того, чтобы обменять его на твое тело и твое сердце?
Ли Цзи посмотрела на Цинь-вана сквозь туман слез. Ее охватил великий ужас. Она поняла, что ей суждено быть связанной с этим мужчиной всю жизнь, и побега нет. Она закусила нижнюю губу, тяжело кивнула, и еще одна нить слез скользнула вниз.
Цинь-ван, словно потеряв терпение, произнес:
— Не смей больше показывать гуажэню2 свои слезы!
Затем он развернулся, собираясь уйти. Дойдя до дверей, Цинь-ван внезапно остановился и спросил у присутствующих:
— Какую фамилию, по-вашему, лучше дать этому ребенку?
Лекарь и все приближенные слуги в один голос ответили:
— Разумеется, фамилию Да-вана!
Цинь-ван сказал:
— Если кто-то проговорится хоть словом, вам не нужно объяснять, что с вами будет!
Слуги покорно согласились. Цинь-ван, взмахнув рукавами, ушел.
Хорошо затянулась полоса тишины, в которой Цзин Кэ словно пребывал в забытьи.
В тот день, когда сознание вернулось к нему, он обнаружил, что лежит на огромном валуне. Холод камня передавался ему, пронизывая до самой глубины души.
Он наконец пришел в себя. Ли Цзи ушла от него далеко, навсегда исчезнув из его жизни.
Что ему делать дальше? Он не знал. Сейчас его сердце было спутано, словно конопля, и разрывалось от боли.
Наконец, опираясь на рукоять меча, он пошатываясь встал и, волоча усталые ноги, спотыкаясь, побрел вниз с горы. В последние дни он бежал как безумный и, сам того не замечая, взобрался на вершину этой горы. К сожалению, он давно забыл о величии высоты, блуждая лишь в низинах собственного отчаяния.
Через несколько дней Цзин Кэ, опираясь на меч, снова поднялся на гору. Он взошел на вершину, встал на тот самый валун и посмотрел вдаль. Он лишь надеялся, что Ли Цзи вдруг появится в поле его зрения и подойдет к нему. Он сделал несколько шагов к краю обрыва, глядя на петляющую внизу извилистую овечью тропу3, по которой, словно муравьи, ползли путники… Ему вдруг пришло в голову, что жить в этом мире так одиноко и пресно!
Любимая женщина покинула его, какой смысл продолжать жить?
Величайшая любовь и привязанность этого мира преградили ему путь вперед. Он будто перестал быть собой, вот-вот готовый лишиться души.
— Брат Цзин, что ты здесь делаешь? — внезапно прозвучал над его ухом зычный голос.
Цзин Кэ обернулся и увидел Тянь Гуана, стоявшего прямо на ветру. Он услышал, как тот с чувством произнес:
— Для мужчины потерять любимую женщину — это, конечно, величайшее горе в жизни. Но пока эта женщина жива, ты обязан жить достойно. Даже если придется отправиться на край света, ты должен приложить все силы, чтобы вернуть ее.
Цзин Кэ замер, а Тянь Гуан продолжил:
— Тот, кто упражняется в боевых искусствах, превращает любовь и ненависть в душу меча. Что ты об этом думаешь, брат Цзин?
Цзин Кэ помрачнел и погрузился в раздумья. Тянь Гуан посмотрел на него некоторое время, мягко похлопал по плечу и сам пошел вниз с горы.
Цзин Кэ внезапно поднял голову и вскинул бронзовый меч. Солнечный свет упал на лезвие, отразившись ослепительным блеском. В этом сиянии меча он в одно мгновение увидел надежду.
Да, он использует свой меч, чтобы отомстить за учителя, убить того злодея, что отнял Ли Цзи, и сделать так, чтобы Ли Цзи снова вернулась в его объятия. В этом и заключается смысл его жизни!
С того дня Цзин Кэ каждое утро поднимался на гору, к тому огромному валуну, чтобы тренироваться с мечом. Дуновение утреннего ветра проясняло его разум. Он стоял высоко, и солнце будто подпитывало его решимость. Перед ним расстилался мир — чёткий, понятный, подвластный взгляду.
_____________________
- Сердце спутано, словно конопля (心乱如麻, xīn luàn rú má) — идиома, означающая крайнюю степень смятения и беспокойства. ↩︎
- Гуажэнь (寡人, guǎrén) — «единственный», самоназвание правителя в древнем Китае. ↩︎
- Извилистая овечья тропа (羊肠小道, yáng cháng xiǎo dào) — образное выражение для обозначения крайне узкой и извилистой дороги. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
