В комнате воцарилось неловкое молчание, на лицах многих присутствующих отразилось замешательство. Цзин Тяньмин, не принимая это близко к сердцу, произнес:
— Вам не стоит затрудняться и тем более не стоит помнить о некоем мнимом долге благодарности. Тот, кто желает уйти, — уходите беспрепятственно. Если же вы, гэгэ, по-прежнему уважаете меня, то мы останемся добрыми братьями. В моем сердце, Цзин Тяньмин, примите вы участие в этом деле или нет, наши узы дружбы нисколько не пострадают.
После этих слов сразу трое поднялись со своих мест. Хотя Цзин Тяньмин когда-то и помог им, их дружба не была настолько крепкой, чтобы вместе идти на смерть. Один из них сурово сказал Цзин Тяньмину:
— Школа Фэнци, банда Хуайшуй и моя секта Гушань, хоть и не могут сравниться с четырьмя великими школами Улинь — Цинсяо, Багуа, Даньюэ и Цансун, — всегда считали себя приверженцами праведных и именитых учений. Нам негоже действовать заодно с мятежниками и смешиваться с грязью1. Если же ученики школы Жу попали в беду, мы сами решим, спасать их или нет. Вашу прежнюю помощь мы, трое, сохраним в памяти, но что касается того, чтобы идти с вами плечом к плечу — это совершенно невозможно.
С этими словами трое встали и, взмахнув рукавами, удалились.
Следом поднялся еще один мужчина и громко объявил:
— Я, Хань Лу, родом из государства Хань. Сначала я сполна вкусил горечь гибели своей родины, а после не пожелал стать покорным подданным Цинь, вот и подался в цзянху, полагаясь на свое воинское мастерство. Цзин Тяньмин, ты когда-то спас меня из беды, и сегодня лао-цзы возвращает тебе этот долг!
Он выхватил меч и взмахнул им, намереваясь отсечь себе левую руку. Все присутствующие изменились в лице. Синь Яньянь, стоявшая рядом, не успела помешать, как вдруг раздался резкий лязг. Лезвие меча слегка отклонилось на несколько цуней и со свистом опустилось. Отрезанный рукав плавно упал с руки Хань Лу. В его одежде зияла дыра, но левая рука осталась целой и невредимой. Синь Яньянь с облегчением выдохнула. Хань Лу уставился на лежавшую на полу монету баньлян, а затем поднял глаза на Цзин Тяньмина. Хотя он и не заметил, как тот нанес удар, он понял, что именно Цзин Тяньмин помешал ему искалечить себя.
Цзин Тяньмин равнодушно произнес:
— Я уже говорил, что вам не нужно беспокоиться о мнимом долге. Если Хань-сюнди настаивает на том, чтобы провести между нами черту и отплатить за добро, то этого отсеченного рукава вполне достаточно.
Хань Лу был человеком твердого нрава. Увидев подобное великодушие Цзин Тяньмина, он проникся к нему глубоким уважением, однако ненависть за гибель родного государства была слишком тяжела. Стиснув зубы, он кивнул:
— Хорошо! Отрежем полу халата и разорвем узы дружбы2! Цзин-сюнди, ты настоящий мужчина. Я, Хань Лу, почту тебя этой чашей чая вместо вина!
Он взял со стола чашку, осушил её одним глотком и снова громко крикнул:
— Отныне мы никак не связаны! И если встретимся когда-нибудь в другом месте, то сделаем вид, что не знакомы!
Сказав это, он швырнул чашку на пол, коротко сложил руки в приветствии перед Цзин Тяньмином и вышел за дверь.
Созывая этих людей, Цзин Тяньмин и не надеялся, что останутся все. Но когда он увидел, что Хань Лу предпочел бы лишиться руки, лишь бы не иметь с ним ничего общего, сердце его болезненно сжалось. Тем не менее, он сохранил на лице спокойное выражение и, обведя взглядом присутствующих, спросил:
— Кто-нибудь еще желает уйти?
Синь Яньянь, заметив, как еще шестеро переглянулись и вознамерились уйти, не выдержала и звонко произнесла:
— Все вы — доблестные мужи, что подпирают небо и стоят на земле. В обычное время, встретив на пути несправедливость, вы обнажаете мечи и спешите на помощь. Неужели сегодня, когда речь идет о жизнях тысяч учеников школы Жу, вы бросите их из-за таких пустяков? Ведь говорят, что смерть — дело малое, а человеколюбие и справедливость — великое!
Среди оставшихся в тереме Биньфэй мужей цзянху многие, услышав слова Синь Яньянь, смутились, однако на лицах некоторых промелькнуло пренебрежение. Эти люди привыкли выживать в цзянху по своим правилам. Здесь собрался самый разный люд: и драконы, и змеи. Синь Яньянь полагала, что взывает к их благородству, не подозревая, что далеко не каждый из них был тем самым праведным героем, готовым обнажить меч ради справедливости. Один из них, называвший себя старым Сунем, кашлянул и сказал:
— Я, старый Сунь, никогда не водил дружбы с этими учениками из именитых школ, и не к чему мне ради них рисковать жизнью.
Хун Ляньчан, известный под прозвищем «Железная рука», тоже грубо пробасил:
— И то верно! Если бы мы сегодня попали в беду, не верю я, что те, у кого речи полны человеколюбия, стали бы рисковать шкурой, чтобы помочь нам.
Синь Яньянь хотела было возразить, но Цзин Тяньмин остановил её. Про себя он подумал: «В этих словах тоже есть доля правды».
Действительно, слова Хун Ляньчана пришлись по душе многим. Люди один за другим начали поддакивать и подниматься с мест. Синь Яньянь никак не ожидала, что её попытка переубедить приведет к тому, что уходящих станет еще больше. Она замолчала, не зная, что еще сказать. Видя, что Цзин Тяньмин не собирается никого удерживать, ей оставалось лишь беспомощно наблюдать, как эти люди покидают терем Биньфэй.
В итоге в тереме Биньфэй осталось всего шесть человек. Трое из них были новичками, недавно заявившими о себе в цзянху, и они не слишком хорошо знали, что именно произошло в городе Гуйлин много лет назад. Еще одним был главарь конных разбойников по имени Ло Дахуань — человек крепкого и решительного вида, с тонкими усами, узкими глазами и косым шрамом на лбу. Этот разбойник занимался грабежом и контрабандой товаров — делом темным и скрытым от чужих глаз. Ему было всё равно, кто побеждает, а кто проигрывает в войнах государств. То, что Цзин Тяньмин когда-то сокрушил городские ворота, в глазах праведников делало его мятежником, помогавшим тирану творить зло, но для Ло Дахуаня это не имело никакого значения. Глядя на то, как из двадцати с лишним человек в мгновение ока осталось лишь шестеро, Ло Дахуань погладил усы и холодно усмехнулся:
— Все это никчемные трусы, умеющие только болтать. Просто подыхать боятся, вот и все. К чему разводить философию? Хм.
Двумя последними были нищий из Сяньяна по имени Чжао Лаосань и глава укрепления Пинху по имени Сюй Чжун. Сюй Чжун, который и раньше не ладил с Ло Дахуанем, свирепо зыркнул на него, а затем посмотрел на Цзин Тяньмина и вздохнул:
— Хуа… нет, Цзин-дася, настоящий муж четко разделяет обиды и благодарность. Кем бы ты ни был и как бы тебя ни звали, мое укрепление Пинху в долгу перед тобой. Хоть ты и твердишь, что не стоит об этом помнить, мы не можем не отплатить за добро. Если тебе сегодня понадобится рука или нога, я, Сюй Чжун, без лишних слов отсеку их и отдам тебе. Если же ты сам попадешь в беду, всё мое укрепление Пинху пойдет за тобой и в огонь, и в воду, и братья мои слова против не скажут. Но сейчас речь идет о спасении тысячи книжников. Тот человек по фамилии Сунь и Хун Ляньчан хоть и поступили не по-товарищески, но сказали правду. Я, как глава, не хочу, чтобы мои братья рисковали жизнями ради учеников школы Жу, которым до нас нет никакого дела. Я прибыл в Сяньян и привел людей, как ты и просил, но через десять дней я, Сюй Чжун, не смогу составить тебе компанию. Не обессудь.
- Смешиваться с грязью (同流合污, tóng liú hé wū) — образное выражение, означающее действовать заодно с дурными людьми, разделяя их пороки. ↩︎
- Отрезать полу халата и разорвать узы дружбы (割袍断义, gē páo duàn yì) — идиома, означающая полный и окончательный разрыв отношений между друзьями. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
