Цзин Тяньмин рассмеялся и ответил:
— Брат Сюй, ты преувеличиваешь. В поднебесной невесть сколько людей презирают меня, Цзин Тяньмина. То, что ты всё ещё сидишь здесь, уже приносит мне удовлетворение. Я ни в коем случае не посмею ставить брата Сюя в затруднительное положение, так что больше не нужно упоминать о каком-либо долге благодарности.
Нищий Чжао Лаосань с того самого момента, как Цзин Тяньмин открыл рот, сидел на своём месте, сжавшись, словно мышь, и молча наблюдал за остальными. Наконец он сплюнул на землю и выругался:
— Будь я проклят! Долг есть долг, к чему все эти сложности? Хуа-да… Цзин-дагэ! Не беспокойся, завтра я созову всех братьев. Если кто посмеет мне перечить, я, Чжао Лаосань, первым переломаю ему ноги! Хоть мы, вонючие попрошайки, и не ровня в боевых искусствах всяким там дася и прочим прославленным мастерам, но убить парочку циньских воинов нам вполне под силу.
Цзин Тяньмин, видя, с каким воодушевлением говорит Чжао Лаосань, был тронут и уже хотел было дать ему пару советов, но не успел он и рта раскрыть, как Чжао Лаосань снова хлопнул по столу и громко продолжил:
— И нечего мне тут зубы заговаривать! Даже если бы ты не спас жизнь мне, Чжао Лаосаню, то лишь полагаясь на порядочность Цзин-дагэ и нашу дружбу, если тебе что-то понадобится от братьев — только скажи! Мы, нищие, обязательно поддержим тебя до конца!
От этих слов лицо Сюй Чжуна помрачнело, и он мысленно выругался: «Разве это не намёк на то, что в моей крепости Пинху меньше верности долгу, чем у вонючих попрошаек?» Обычно Сюй Чжун верховодил шайкой удальцов и слыл королём гор. Пусть его нельзя было назвать образцом добродетели, понятия о верности он чтил превыше всего. Вспылив, он едва не выпалил, что приведёт всех братьев из крепости, но, поразмыслив, всё же сдержался и промолчал, лишь яростно сверкнув глазами на Чжао Лаосаня.
Цзин Тяньмин обвёл взглядом шестерых присутствующих и после долгого молчания произнёс:
— Друзья, это дело касается жизни и смерти. Все вы — верные друзья, и я, Цзин Тяньмин, заранее вас благодарю.
Ло Дахуань, главарь банды конокрадов, скривил губы и лениво ответил:
— Цзин-сюнди, те, кто скитается по цзяньху, живут на острие ножа. Ладно, не нужно лишних слов.
Цзин Тяньмин кивнул:
— Хорошо!
Он не стал больше рассыпаться в напрасных благодарностях, а лишь оговорил время и место спасения людей, после чего все разошлись.
Синь Яньянь, увидев, что Цзин Тяньмин сумел собрать более двадцати глав различных школ и банд, поначалу была и удивлена, и обрадована, но не ожидала, что в итоге останется всего шесть человек. В душе она чувствовала разочарование и печаль за Цзин Тяньмина. Покинув терем Биньфэй, они вернулись на постоялый двор. Цзин Тяньмин сидел у стола, молча глядя на пламя свечи. Синь Яньянь, догадываясь, что у него на сердце, принялась утешать его:
— Цзин-дагэ, не расстраивайся. Эти люди либо мелочны, либо бесчестны, так что хорошо, что они ушли.
— Я вовсе не расстроен. — Цзин Тяньмин сам не заметил, когда именно ему стало так легко разговаривать с Синь Яньянь наедине. — С большинством из них я и не был близко знаком.
Последние три года Цзин Тяньмин скитался по цзяньху. Встречая людей в беде, он мимоходом помогал им и уходил, не принимая это близко к сердцу. Если не считать друзей-нищих, с этими молодцами из цзяньху у него действительно не было глубоких связей.
— Тогда о чём же ты печалишься? — спросила Синь Яньянь.
— Откуда ты знаешь, что я печалюсь? — с улыбкой спросил Цзин Тяньмин.
— И не пытайся притворяться, — тут же ответила Синь Яньянь. — По твоему лицу всё видно. Цзин-дагэ, скажи мне правду, что тебя тревожит?
— Я подумал о том, что через десять дней, если мы хотим спасти людей, то нам неизбежно придётся устроить резню. Янь-эр, скажи, разве это не странно?
— А что тут странного? Если не убивать циньских воинов, как освободить учеников-конфуцианцев?
— Но ведь циньские воины — люди, и ученики-конфуцианцы тоже люди.
— Это совсем другое. Циньские воины — злодеи, а конфуцианцы — добрые люди.
— Но для родителей и братьев убитого какая разница, добрый он был или злой? Вот, например, тот же Сюй Чжун из крепости Пинху. Он промышляет грабежами и убийствами, и для тех, кого он обобрал, он, несомненно, злодей. Но в глазах своих братьев по крепости он — прекрасный предводитель, который ценит их жизни.
— Хм… — Синь Яньянь на мгновение замолчала, а затем предположила: — Неужели восемь лет назад ты, Цзин-дагэ, открыл городские ворота именно из-за этого? — Увидев, что Цзин Тяньмин не отвечает, она продолжил: — Цзин-дагэ, ты во всём хорош, но вот это твоё женское милосердие1 — это просто беда. Столько сомнений в сердце лишь заставляют тебя страдать. Как по мне, не нужно так много думать, достаточно просто следовать путём благородства и справедливости.
— Эх, как у тебя всё просто, — с завистью сказал Цзин Тяньмин, глядя на Синь Яньянь. — Жить так открыто и прямо — это действительно отрадно. Хоть я и принёс клятву перед Тань-дагэ, в глубине души я всё ещё не способен чётко разделять чёрное и белое2.
Заметив, что Цзин Тяньмин задумчиво смотрит на неё, Синь Яньянь невольно смутилась.
— Только я начал привыкать к тебе, — с сожалением произнёс Цзин Тяньмин, — но, боюсь, в ближайшие день-два нам придётся расстаться.
— Почему? — услышав это, Синь Яньянь не сдержалась и воскликнула.
— Почему? — Цзин Тяньмин улыбнулся. — Посуди сама, ученики конфуцианцев в беде, разве могут четыре великие школы сидеть сложа руки? Неужели твой старший брат Лу и дядя Чжу не придут на помощь? Я думаю, на днях, а может, и вовсе завтра, ты сможешь воссоединиться с людьми из школы Багуа.
Синь Яньянь, услышав, что, возможно, уже завтра их пути разойдутся, опечалилась и не знала, что сказать. Спустя долгое время она с робкой надеждой спросила:
— А что если… если мы не встретим старшего брата Лу и остальных?
— Ну, в таком случае, — Цзин Тяньмин на мгновение задумался, — если так случится, я временно вверю тебя заботам одного человека.
— Кому именно? — с румянцем на лице, улыбаясь, спросила Синь Яньянь. — Неужели найдётся ещё один Юэ-дася, который явится, чтобы похитить меня?
— Вовсе нет.
Вспомнив, как безрассудно он действовал при первой встрече с Синь Яньянь, Цзин Тяньмин и сам нашел это забавным. Он намеренно повторил те самые слова, что сказал ей во время похищения:
— Синь-гунян, не беспокойся. Одним словом, я, Цзин Тяньмин, ни за что не позволю тебе, этой наживке, скормить себя рыбам.
— Ах ты негодник, кто тут наживка?
— Ты и есть! Ха-ха-ха-ха!
— Хм-хм.
Пока они весело смеялись, за окном постоялого двора внезапно раздалось чьё-то крайне недовольное хмыканье.
— Кто здесь?
Цзин Тяньмин разломил горящую на столе свечу и, используя два обломка как скрытое оружие, метнул их в окно, отчего в комнате мгновенно стало темно. Синь Яньянь от испуга тут же спряталась за спину Цзин Тяньмина.
— Этот голос… такой знакомый…
Цзин Тяньмин хотел было броситься вслед, чтобы всё выяснить, но побоялся оставлять Синь Яньянь одну, поэтому сдержался. Синь Яньянь долго пряталась за его спиной, но человек за окном больше не подавал знаков. Она не выдержала и спросила:
— Цзин-дагэ… люди из Гуйгу ушли?
Цзин Тяньмин задумчиво ответил:
— Уйти-то ушли. Но боюсь, это были не люди из Гуйгу. Кто же это мог быть?
- Женское милосердие (妇人之仁, fù rén zhī rén) — образное выражение, означающее малодушную мягкосердечность и неуместную доброту. ↩︎
- Разделять чёрное и белое (黑白分明, hēi bái fēn míng) — идиома, означающая способность чётко отличать добро от зла. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
