— Прошу, наставник, дайте мне еще и имя! — то и дело выкрикивала эта обезьянья голова.
Ли Чаншоу в глубине души тихо усмехнулся.
«Желаю тебе постичь Великое Дао, чтобы сердце твое не ведало раскаяния, а взор твой презирал всё сущее и чтил лишь самого себя».
Однако вслух эти слова произносить не следовало, поэтому Ли Чаншоу лишь сказал:
— Бедный даос практикует Путь освобождения от пустоты и постигает истину созерцания пустоты, так не назвать ли тебя Укун1, как на то смотришь?
Каменная обезьяна принялась вдумчиво смаковать:
— Укун, Укун… Сунь Укун! Так и у меня теперь есть имя?
Ли Чаншоу с улыбкой кивнул и взмахнул кисточкой-фучэнем. Стоявший в стороне ученик вышел вперед и напомнил обезьяне занять свое место в углу — на этом обряд принятия в ученики считался завершенным.
Обезьяна, вопреки ожиданиям, выказала знание приличий и, опустившись на колени, отвесила череду поклонов.
Сам Ли Чаншоу не испытывал по этому поводу особых чувств. В конце концов, и эта обитель, и находящиеся здесь ученики были лишь окружением, созданным для взращивания обезьяны; сам же он отвечал лишь за передачу ей способностей.
Об остальном же пусть заботится сам Небесный Дао.
Когда Сунь Укун уселся на место, Ли Чаншоу жестом велел ученикам прекратить чтение канонов и начал толковать священные тексты.
Но разве мог Сунь Укун в этот миг сосредоточиться?
Хотя он и узнавал отдельные слова, вылетавшие из уст наставника, стоило им собраться вместе, как голова обезьяны шла кругом. Это было куда хуже, чем слушать каноны на местных диалектах от тех старых учителей.
Однако Сунь Укун знал правила и не смел голосом тревожить практику других соучеников. Он лишь таращил огромные глаза, глядя то влево, то вправо, и вскоре его начало клонить в сон. Голова его качалась, точно цыпленок клюет зерно, а тело гнулось, подобно тростинке в зарослях камыша.
Вскоре по помещению разнеслось громогласное «хр-р-р… фью-ю…».
Укун своими силами в одиночку испортил всю атмосферу на занятиях.
Ли Чаншоу в душе едва не рассмеялся, но внешне сохранял предельно серьезный вид и невозмутимо продолжал толковать каноны.
Прочие ученики тоже едва сдерживали веселье, им было крайне тяжело сохранять бесстрастные лица.
Лишь на закате, когда силуэт Ли Чаншоу развеялся по ветру, ученики наконец облегченно вздохнули и все вместе окружили крепко спящую обезьяну.
Несколько учеников переглянулись и с лукавыми ухмылками направили пальцы на обезьяну, погрузив ее в еще более глубокий сон.
Спустя полдня…
— А?
Обезьяна в замешательстве открыла глаза и обнаружила, что висит на огромном дереве, а веревки, которыми она была связана, еще хранили в себе остатки магической силы.
Вспомнив, как вел себя на занятиях, он невольно смутился, но, оглядевшись и поняв, что находится на заднем дворе обители, немного успокоился.
Как же он умудрился уснуть?
Как он мог так провалиться в сон?
Конечно, на первой практике Дао не поспевать за уроком, который звучит словно небесная книга, — дело обычное, но чтобы вот так…
Ж-ж-ж… Ж-ж-ж…
Обезьяна невольно вздрогнула и, приподняв голову, с трудом сглотнула слюну.
Петля веревки, державшая его на стволе, находилась всего в трех цунях от осиного гнезда.
Почему метод наказания у наставника точь-в-точь такой же, каким он сам дразнил маленьких обезьян?
Сунь Укун посмотрел по сторонам и, убедившись, что никого нет, извиваясь всем телом, словно рыба в воде, выскользнул из веревочных оков и в мгновение ока скрылся из виду.
И это всё?
Сунь Укун пожал плечами и пробрался обратно в жилище, дорогу к которому приметил заранее. В глубине души он втайне сокрушался, раздумывая, как же ему поспевать за объяснениями учителя.
…
— Эх, быть маршалом или кем-то в этом роде — смертная скука.
Небесный двор, берег Небесной реки.
Некий новоиспеченный заместитель командующего водной армией Небесной реки Бянь Чжуан, облаченный в светло-золотые доспехи, лежал на поросшем изумрудной травой берегу. С зажатой в зубах сухой травинкой он с напускным самодовольством изливал жалобы.
Ао И, вертевший в руках яшмовый талисман, невольно отозвался:
— И впрямь тоска.
Бянь Чжуан, извиваясь, подобрался поближе:
— А что такое? Гэгэ, какой чин ты получил?
— Всего лишь главнокомандующий небесным воинством трех тысяч миров, — Ао И медленно покачал головой. — Не такой уж большой чин, меня просто назначили сменить старшего брата Цзинь Пэна.
— Цзинь Пэн… — пробормотал Бянь Чжуан и тут же всё осознал: — Так вот оно в чем дело.
— Что такое? — нахмурившись, спросил Ао И.
— На днях Цзинь Пэн перебрал вина и прилюдно наговорил того, чего не следовало, — вздохнул Бянь Чжуан. — Этот генерал обладает великим мастерством и огромными способностями, он крепко держится в десятке сильнейших среди военачальников Небесного двора. Но вот заносчив он чрезмерно.
— Генерал Цзинь Пэн вовсе не заносчив, просто его сердце не может успокоиться, — произнес Ао И.
— Отчего же оно неспокойно? Разве Небесный двор к нему недостаточно добр? — спросил Бянь Чжуан.
Ао И порывался что-то сказать, но смолчал. В его взгляде отразилась задумчивость, и он, в чем-то сомневаясь, лишь покачал головой.
Бянь Чжуан снова спросил:
— Кстати говоря, это странно. Ты из рода Драконов, он — из рода Фениксов. Драконы и Фениксы испокон веков заклятые враги, а вы называете друг друга старшим и младшим братьями.
— Всегда кажется, что генерал Цзинь Пэн мне очень близок, — медленно проговорил Ао И. — Великое бедствие Драконов и Фениксов — дела давно минувших дней. Прошло столько времени, что от прежней ненависти не осталось и следа. Прежде я спрашивал отца-вана… впрочем, забудь.
Ао И тяжело вздохнул и закрыл глаза. В его мыслях всплыло то, что произошло несколько дней назад, когда он стоял на коленях перед родителем.
«Отец-вана, сын ваш чувствует, будто в его сердце Дао чего-то не хватает. Мне кажется, что нынешнее пребывание в Небесном дворе стало каким-то… неловким. Отец-вана, не случилось ли прежде чего-то такого…»
«Замолкни и уходи».
И снова тот же итог.
Ао И посмотрел на зажатый в ладони яшмовый талисман с приказом о назначении и невольно погрузился в раздумья.
Бянь Чжуан хмыкнул и, закинув руки за голову, растянулся на траве. Было в его позе некое неописуемое довольство.
— Если бы я мог снова увидеть Хэнъэ-сяньцзы, до чего же было бы хорошо, — пробормотал он.
Ао И улыбнулся, но ничего не ответил.
В то же самое время на горе Мэйшань, в обители Истинного владыки Эрлана Ян Цзяня…
Нэчжа, уже принявший облик юноши, очищал апельсин от кожуры и с живым интересом наблюдал за «прямой трансляцией» в бронзовом зеркале.
В зеркале несколько сяньцзы репетировали танец. Это был танец для торжественных празднеств, его можно было показывать открыто. Если бы это была пляска для Его Величества Нефритового Императора или для Пира Персиков, ее бы ни за что не стали репетировать прилюдно.
Ян Цзянь, стоя в стороне, выдохнул на копье с тремя остриями и двумя лезвиями и принялся старательно его протирать.
Нэчжа внезапно заговорил:
— Шисюн, кажется, моя старая беда со зловещей аурой2 скоро снова даст о себе знать.
Рука Ян Цзяня дрогнула, и копье едва не оставило кровавый след на его Таинственном теле восьми-девяти превращений.
— Какие симптомы? Это не шутки.
— Ну как сказать… — Нэчжа, замявшись, отвел взгляд от бронзового зеркала и уставился в потолок. — В глубине души постоянно всплывает нечеткий силуэт, и время от времени в ушах звучат какие-то фразы. Такое чувство, будто предок демонов взывает ко мне.
Ян Цзянь, словно встретив грозного врага, со всей серьезностью произнес:
— А ну приляг, я взгляну на тебя Небесным оком.
— Только не подглядывай лишнего, — смутился Нэчжа. — Я ведь теперь не маленький карапуз.
Ян Цзянь усмехнулся и вытащил из рукава свиток, положив его рядом.
У него была помолвка с одной из принцесс Дворца Дракона; принцесса эта лишь в позапрошлом году вылупилась из яйца и была отправлена на воспитание в Нефритовую обитель, а свадьба должна была состояться через сто лет. Договор о браке был дарован самим Юйди с намерением через Ян Цзяня представлять интересы рода Драконов и сдерживать их.
Ян Цзянь, тщательно всё обдумав, не стал отказываться — ему и самому пришло время обзаводиться семьей. Если избранница будет добродетельной и мудрой, то этого достаточно; он не станет смотреть на них свысока лишь потому, что сам — человек чистых корней, а они — из рода Драконов.
В этот миг Ян Цзянь открыл Небесное око и направил его на лоб Нэчжа, заглядывая в его духовную обитель Линтай.
Это длилось всего мгновение.
Сначала Ян Цзянь замер в оцепенении, а затем его лицо смертельно побледнело, и дыхание участилось.
Нэчжа в недоумении спросил:
— Что?..
Ян Цзянь среагировал мгновенно: он подался вперед, зажал рукой рот Нэчжа и выпалил:
— Ни слова! Эта зловещая аура уже обрела форму, нам нужно немедленно найти наставника и шибо.
Нэчжа ничего не понимал, но Ян Цзянь вел себя так, словно перед ним стоял величайший враг. Схватив копье и подозвав пса Сяотяньцюань, он вместе с Нэчжа поспешил к горе Цяньюань.
Увидев ту призрачную тень, что парила в сердце Нэчжа, он внезапно вспомнил об одной вещи, о которой когда-то рассказывал ему наставник.
Табу Небесного Дао;
Тот, кто восстал против Неба;
Запретное существо, которое когда-то в одиночку воздвигло весь Небесный двор, но было изгнано Хунцзюнь Даоцзу… истинный Тайбай Цзиньсин.
«Чанъань Шу»!
- Укун (悟空, wùkōng) — «Постигший пустоту». ↩︎
- Ша-ци (煞气, shàqì) — вредоносная, губительная энергия или зловещая аура. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
