Более того, разве у него, великого Хунцзюнь Даоцзу, могло не быть козырей в рукаве?
Например, тот же Треножник Цянькунь, способный взывать к изначальной силе Неба и Земли, или четыре божественных зверя — хранителя мира Хунхуан, которых он еще в глубокой древности переплавил, создав Великое построение четырех сторон света Беспредельного Неба и Земли… и многое другое.
Козыри были и у него. Если бы в конце Великого бедствия посвящения в боги Ли Чаншоу выбрал не уход, а лобовое столкновение, то исход битвы было бы трудно предсказать, но живые существа наверняка понесли бы тяжелейшие потери.
Когда Ли Чаншоу решил уйти, Хунцзюнь Даоцзу рассудил, что если у того нет в запасе каких-нибудь ни-тянь2 сокрушительных козырей, то с течением времени, пока течет река лет, шансы Ли Чаншоу на победу будут становиться всё ниже.
В конце концов, он, будучи Даоцзу, тоже не собирался сидеть сложа руки.
Каков следующий шаг?
Пора делать последние приготовления, чтобы поглотить этот Небесный Путь.
Освобождение?
На самом деле это сущий вздор; если сердце способно видеть достаточно далеко, то даже Море Хаоса окажется лишь клеткой.
Поэтому давным-давно он, этот Даоцзу, уже вступил на иной путь.
Сделать мир Хунхуан своим телом Дао, превратиться в никогда прежде не существовавшее конечное существо и войти в контакт с сознаниями, установившими правила для истинных духов — вот в чем заключался его путь к освобождению.
Хунцзюнь Даоцзу посмотрел на стоящий перед ним яшмовый диск, и на его губах промелькнула едва заметная улыбка.
Эта улыбка была точь-в-точь такой же, с какой он когда-то в чертоге Цзысяо намеренно пугал Ли Чаншоу.
— Вы все по-прежнему слишком поверхностны.
…
Хм…
Почему кажется, будто кто-то ругает меня за спиной?
В Пещере Косого Месяца и Трех Звезд Ли Чаншоу открыл глаза, подавил желание зевнуть и привел в порядок те слабые озарения, что получил во время нынешней медитации, испытывая легкую грусть.
Править Великое Дао постижения пустоты действительно непросто.
Направив духовное восприятие на обезьяну, он обнаружил, что та беззаботно и весело скачет туда-сюда.
— Укун, иди сюда! — Укун, лови! — то и дело выкрикивали несколько старших сестер-соучениц, поддразнивая его.
Обезьяна с радостью прыгала, перехватывая летающие туда-сюда цветочные шары, отчего глаза многих учеников наполнялись кислой водой зависти.
Ничего не поделаешь, Укун пользовался невероятным успехом у женщин.
Ли Чаншоу тщательно проанализировал, почему так происходит.
Во-первых, эта каменная обезьяна была просто камнем, ничего не смыслившим в делах мужчин и женщин и не оставившим в своем сердце Дао ни единой лазейки. Его сердце принадлежало лишь Дао, а его Дао — лишь сердцу.
Во-вторых, каменная обезьяна была достаточно сообразительной, умела говорить комплименты и без остановки льстить; стоило ему только переступить порог обители, как после череды восхвалений все старшие сестры-соученицы стали относиться к нему как к родному брату.
В-третьих, сам Укун не заставлял учеников чувствовать давление конкуренции. Он был скорее талисманом этого монастыря, хотя его сила уже превзошла многих последователей.
В-четвертых, Укун был искусен в бою и во время магических поединков часто мог побеждать высших, будучи низшим, особенно в ближнем бою. Во время нескольких испытаний в соседних лесах Сунь Укун бросался вперед первым и с легкостью убивал могучих демонических зверей, проявляя в самой своей сути трудноописуемый героический дух.
Разве мог такой Прекрасный Король Обезьян не ладить с людьми?
Ли Чаншоу легонько усмехнулся, встал, подошел к дверям и, сев в кресло-качалку, стал любоваться тем, как развлекаются ученики.
Такая жизнь, в сущности, тоже была неплоха.
Но нынешнее спокойствие — лишь видимость. Если в один прекрасный день не устранить Даоцзу и не стереть волю Небесного Пути, весь Хунхуан так и будет подобен маленькому челну, дрейфующему в бескрайнем океане.
Если у океана хорошее настроение, он позволит лодке плавно идти вперед. Но стоит океану поднять волны или устроить шторм, и челн в одно мгновение будет поглощен пучиной. Это не скрытая угроза, а явная опасность.
Уже скоро.
Осталось еще две-три сотни лет.
Когда обезьяна вернется на гору Хуаго, он сможет, воспользовавшись моментом, ускользнуть за пределы Пяти Континентов. Если тогда Даоцзу решит уничтожить Патриарха Пути, ему останется только перевернуть стол.
Если же Даоцзу решит пощадить Патриарха Пути, то он сможет восполнить ту последнюю каплю шансов на победу, которой ему не доставало, и полностью взять инициативу в свои руки в финальной партии.
С того момента, как его истинное тело покинуло Хунхуан, промелькнуло немало лет, и на самом деле две-три сотни лет пролетят очень быстро. Временами жизнь такова: стоит лишь открыть и закрыть глаза — и десятилетия уже позади.
Ли Чаншоу постоянно поддерживал состояние бдительности, внешне оставаясь расслабленным, но будучи сосредоточенным внутри. Он прилежно обучал обезьяну техникам, данным Даоцзу, а также тем магическим способностям, которые Даоцзу не давал. Более того, он, втайне от Даоцзу, передал обезьяне даже то, что передавать не следовало.
Культивация Сунь Укуна росла стабильно и быстро, он совершенно не знал, что такое узкие места. Мощная духовная энергия, сокрытая в его теле, большей частью уже превратилась в его собственную магическую силу.
Он обрел медную кожу и железные кости, освоил технику воплощений вне тела; научился летать на облаках и оседлать туман, обрел бессмертную золотую душу.
Ли Чаншоу, пребывая в глубине сознания Пути, взмахнул рукой, и время вокруг него заструилось быстрее, превращаясь в яркие всполохи света.
Перенесемся же вперед — к моменту:
[Сунь Укун преодолевает бедствие Золотого Бессмертного; явление святости на горе Линтай оборачивается изгнанием].
На двести тридцать шестом году пребывания в горах Сунь Укун благополучно миновал небесное бедствие Золотого Бессмертного, извлекая из него немалую пользу.
Когда после нескольких месяцев медитации Сунь Укун вышел из затвора и не удержался от хвастовства перед соучениками, его как раз подловил Патриарх Пути и с суровым лицом сделал выговор:
— Укун, неужели я передал тебе великое Дао лишь для того, чтобы ты выставлял его напоказ?
Укун поспешил признать свою вину. Будучи смышленым, он уже что-то понял по выражению лица учителя.
И верно, Ли Чаншоу взмахнул рукавом и прикрикнул:
— На этом узы нашего юань-фа1 наставника и ученика исчерпаны. Сегодня ты покинешь это место и больше не возвращайся.
Сунь Укун пришел в ужас, другие ученики тоже были поражены. Среди них наконец-то появился вечный Золотой Бессмертный — почему же учитель решил так просто прогнать его?
Ученики один за другим принялись просить за него, Сунь Укун тоже молил как мог, но Патриарх Пути был непреклонен, словно сердце его было из железа и камня. Взмахом рукава он отбросил Сунь Укуна на десятки тысяч ли прочь.
Видя, что учитель разгневан не на шутку, ученики не посмели больше открывать ртов; у многих девушек-соучениц покраснели глаза, и они разошлись по своим покоям.
Ночь.
Ли Чаншоу лежал на боку на мягком ложе, лицом к внутренней стене пещеры.
— Учитель…
За окном раздался слегка дрожащий голос — это каменная обезьяна вернулась обратно.
Ли Чаншоу хранил молчание, словно крепко спал.
Скрипнуло окно, обезьяна бесшумно перемахнула через подоконник и опустилась на колени перед кроватью. Он хотел заговорить, но не знал, что сказать, и просто стоял, склонив голову.
Так он простоял на коленях целый час, но Ли Чаншоу по-прежнему не проронил ни слова.
Сунь Укун дрожащим голосом спросил:
— Учитель, неужели ученик чем-то расстроил вас?.. Можете бить меня, можете ругать, но вот так прогонять… ученику это не под силу вынести.
Ли Чаншоу всё так же безмолвствовал.
Прошло еще какое-то время, и Сунь Укун вздохнул:
— Учитель, неужели у вас есть что-то, о чем вам неудобно сказать ученику?
Сунь Укун невольно закрыл глаза и тихо вдохнул воздух.
— Учитель, не могли бы вы сказать ученику еще хоть слово, хотя бы одно…
Наконец…
— Впредь никогда не упоминай, что ты — мой ученик.
Ли Чаншоу передал эти слова мысленно, и защита Сунь Укуна почти мгновенно рухнула, а лицо его сильно помрачнело.
Этот парень… ладно, ладно.
Ли Чаншоу мысленно пояснил:
— Дело не в том, что я считаю тебя недостойным быть моим учеником, а в том, что узы нашего юань-фа1 действительно подошли к концу. Укун, ты еще помнишь, зачем пришел проситься в ученики? И помнишь ли ты, что сказал мне в ту первую ночь, когда стоял здесь на коленях?
— Ученик… ученик…
Ли Чаншоу передал:
— Культивация в горах — это путь, и странствия в мире смертных — это тоже путь. У тебя непоседливый характер, и я велел тебе уйти лишь потому, что считаю — тебе здесь больше нечему учиться. Иди. Мир этот огромен, и в нем хватит места для твоих кувырков. Пусть в этом мире Хунхуан теперь меньше великих мастеров, но он по-прежнему полон чудес, и тебе самое время отправиться навстречу испытаниям. Но помни: не упоминай, что мы были учителем и учеником. В какие бы беды ты ни впутался в будущем, не приходи искать меня.
Сказав это, Ли Чаншоу взмахнул рукой.
Сунь Укун почувствовал, как вокруг заклубился белый туман, а когда очнулся, то был уже у подножия горы Линтай. Именно в том месте, где он когда-то встретил дровосека, только придя сюда.
Сунь Укун на мгновение замер, чувствуя, как дует ночной ветер, принося с собой легкую прохладу.
Он склонил голову и вздохнул, совершил несколько коутоу1 в сторону середины склона, затем поднялся, собираясь улететь на облаке, но не смог сдержаться, развернулся и ещё несколько раз земно поклонился в ту сторону, где находился Ли Чаншоу.
В конце концов, эта обезьяна с покрасневшими глазами улетела на облаке по тому самому пути, которым когда-то пришла в поисках бессмертия.
Ли Чаншоу: — …
Как только Даоцзу подаст какой-либо знак, следует немедленно начинать последующие действия.
- коутоу (叩首, kòushǒu) — традиционный китайский обряд выражения почтения, совершение земного поклона с касанием лбом земли. ↩︎
- Ни-тянь (逆天, nìtiān) — букв. «идущий наперекор Небу»; термин для описания чего-то, обладающего невероятной, нарушающей естественный порядок вещей силой. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
